Ганс Бремер серьезно опасался, что все его планы рухнут из-за какого-то дурацкого, непродуманного поступка этого шалопая. Чего стоило бы все семейство Гошель без него, Ганса? Кто, как не он, вытащил их из квартирки на заднем дворе? Бартоломеуштрассе, семь — сапожная мастерская Людвига Гошеля. А через шесть лет они открыли меховой салон «Жизель». Он целые дни носился по городу, подыскивал название, ведь Гошель — меховой салон «Гошель» — это же курам на смех. Тут можно продавать только кролика под ондатру. И на сводной афише городских театров он нашел искомое: «Жизель», балет Адольфа Адана.
Меховой салон «Жизель»…
Это означало: норка, леопард, шиншилла, котик, каракуль. Но одновременно означало: старую дверь надо снять, потому что она слишком узкая, слишком провинциальная и отталкивает именно тех покупателей, которых надо привлечь. До сих пор Гансу удавалось разделаться со всем, что угрожало ему или его успеху. Он не сомневался, что удастся и на сей раз.
— Ты до сих пор не ответила на мой вопрос, где сейчас Франц, — сказал он.
— В Нюртенштейне, — ответила Анна.
Круг замкнулся. Он достал газету и показал Анне заметку, которую прочел утром.
«Карл Вестфаль бежал из тюрьмы в Нюртенштейне».
— Надо сейчас же ехать к Францу, — сказал Ганс.
Уже много больше часа они сидели в зале для транзитных пассажиров будапештского аэропорта. Отказал один из двигателей, и машина авиакомпании «Интерфлуг», следующая по маршруту Белград — София — Берлин — Стокгольм, вынуждена была сделать непредвиденную посадку. Герберт был крайне раздосадован задержкой. Ожидание всегда действовало ему на нервы.
«Когда мы полетим дальше?»
«Смотря по обстоятельствам».
Со своего места Герберт поглядел на Гермера. В битком набитом зале они не смогли даже сесть за один стол. Впрочем, Гермера, судя по всему, это нисколько не огорчало. Он уже снова затеял дискуссию, оживленно размахивал руками. Герберт увидел, что и сам Гермер и его соседи по столу весело смеются. Шел дождь, все новые и новые группки пассажиров под прикрытием пестрых зонтов препровождались стюардессами в транзитный зал.
Беспокойство вновь ожило в нем за несколько дней до отъезда из Софии. Первые дни он был так полон тем новым, которое встречало его на каждом шагу, так увлечен разговорами, поездками, впечатлениями, что это вытеснило из головы и сердца все мысли о Халленбахе. Согласие брата — правда, со второго захода — взять на себя руководство школой наполнило Герберта счастливой уверенностью. Светлым и радостным чувством он наслаждался вплоть до того дня, когда, вернувшись из Варны, нашел в министерстве письмо от Рут, немедля унесшее прочь веселую беззаботность.
«Может, мне мешает, что я тоже немка, из «зоны», как они выражаются…»
Никогда еще он так отчетливо не сознавал противоречия своего времени, как при чтении этого письма. Что-то вдруг обернулось по-другому, предстало в новом свете. До сих пор само собой было понятно — и не могло быть иначе, — что есть две Германии. Там государство, здесь государство, безусловная историческая необходимость. Капитализму противопоставлен социализм. И тут вдруг кто-то написал — неважно, что написала собственная жена:
«Может, мне мешает, что я тоже немка, из «зоны», как они выражаются. Их больше устроило бы, если бы я приехала откуда-нибудь еще».
Выходит, не просто лесная просека, а каменная стена, которая после войны воздвиглась между людьми, прошла через мысли и чувства, разделила Германию на там и тут, вызвала к жизни подобное предложение, полное трагизма и надежды. И Герберт внезапно устыдился, что мог здесь начисто все забыть, даже Рут и ее отчаянную попытку повидаться с отцом.
Гермер пришел за ним — освободилось место рядом.
— Группа австрийцев, толковые ребята.
— Мне и здесь хорошо.
— Ты не заболел? Ты что-то бледный.
— Нет, просто устал.
Гермер отошел к своему столу, а Герберт издали поклонился австрийцам, и те ответили на его приветствие. «Толковые ребята…»
Веселые они. Счастливые. От чего вообще зависит счастье человека? Рут — как можно понять из ее письма — сейчас несчастна. А Вестфаль? Он-то счастлив или нет? Впрочем, жизнь Вестфаля не укладывается в рамки этих понятий. Или укладывается, если взять понятие счастья в его всеобъемлющем смысле, не как мимолетное, преходящее ощущение, не как наивное блаженство, а как счастье, которое человек приемлет разумом. Это счастье не исключает боли, зато делает ее понятной.
