Прощание с ангелами полностью

А вдруг настанет такой день, когда Франц обратит эти слова к нему? Он же сможет привести в свое оправдание только одно: «Виноват лейтенант». Так оно и было на самом деле. Лейтенант отдал приказ, а он, Макс Марула, солдат санитарной службы, добровольцем ушедший на фронт, чтобы помогать раненым и умирающим, он ведь ничего худого не сделал, он просто выполнял свой долг, подчинился приказу. Остался лежать под ураганным огнем, прикрытый бруствером, остался потому, что лейтенант запретил ему бессмысленно рисковать жизнью. Но что значит «бессмысленно»? Перед ним, перед его окопом, посреди поля, шагах в двадцати, кто-то кричал. Не немец, не русский и не американец, кричал человек. Он же, священнослужитель и санитар, обязанный броситься к раненому, лежал, холодея от страха, от безумного страха. Лежал, прижавшись к земле, трясясь от страха, и впивался зубами в глину окопа, а тот, посреди поля, кричал то со всхлипом, то пронзительно. Он хотел — и это можно записать ему в актив, — он совсем уже намерился вылезти из окопа, несмотря на отчаянный страх. Тут-то и прозвучал приказ лейтенанта: «Лежать!»

Сегодня Макс знал: это было ниспосланное ему испытание, такое же, каким позднее стал Вестфаль. После своей тогдашней слабости Макс возненавидел лейтенанта, как еще никогда и никого в жизни, возненавидел не за то, что этот человек ввел его во искушение, а за то, что сам он из слабости поддался искушению, ибо лейтенант произнес слова о бессмысленности самопожертвования именно в ту минуту, когда Максу нечего было противопоставить искусителю, кроме собственного страха. Тот, кто кричал посреди поля, был Христос, и Макс предал его.

Его священнический сан, как думалось Максу, утратил смысл и не обрел снова даже тогда, когда час спустя — страшный ураганный огонь стих — Макс помчался к русскому, умершему за это время, поднял тело на руки и опустил в окоп. Он ждал, что лейтенант запретит ему хоронить русского, он молил бога, чтобы лейтенант запретил и дал ему, Максу, возможность ослушаться приказа. Но лейтенант равнодушно наблюдал за ним, стряхивая землю с мундира и фуражки, наблюдал, как «полоумный поп» — иного лейтенант и подумать не мог — короткой саперной лопаткой выкопал яму, опустил туда тело, помолился, засыпал русского землей и медленно вернулся в свой окоп.

Шаг за шагом приближался Макс к лейтенанту, мучительно желая разозлить его, вырвать приказ, которого можно будет ослушаться. А лейтенант встал, отошел на несколько шагов, по дороге выколотив фуражку о правое колено и снова надев ее, еще раз глянул на Макса и ухмыльнулся, будто забавной шутке с эстрады.

Франц заметил, как огорчен дядя. Он пожалел, что огрызался. Дядя Макс этого не заслужил. Надо исправить свою ошибку и доказать дяде, как он ему доверяет. Только спрятать возбуждение под напускным спокойствием он так и не сумел.

— Что бы ты сказал, если бы я уехал туда?

Вопрос, по сути дела, был уже решен. Дядя Макс не сможет удержать его. Но хорошо бы узнать, что он думает по этому поводу, именно он.

Макс не сразу понял, о чем говорит Франц.

— Туда, к дяде Томасу, например.

И внезапно Макс увидел внутреннюю связь между всеми событиями последних дней, нашел объяснение душевному разладу мальчика, понял даже загадочное поведение Франца на озере. Все это было выражением растерянности или, может быть, желанием испробовать свои силы. Вот сумею переплыть через озеро, тогда… Но через озеро они не переплыли. Перевернулись.

Куда же его гонит? — снова подумал Макс. И в нем ожил великий страх. Ему хотелось предостеречь мальчика, но от чего?

— Давно ты это надумал?

— Уехать туда?

— Да.

Вот так-так; он даже не знает, когда эта мысль возникла впервые. Просто она вдруг оказалась здесь, и он играл с ней, как играют с представлениями и возможностями. Он раз за разом апробировал ее, для него в ней таилась месть и тяга к приключениям, а потом снова надежда и отчаяние. Но при всем том она оставалась игрой. И он не мог бы сказать, когда игра кончилась. Не с того ли времени, когда он начал спрашивать: Кто такой Вестфаль? Или позже? До встречи с Вестфалем — наверняка нет, это он знал твердо.

— Нет, — ответил Франц, — только после того, как меня выпустили из участка.

Он и сам удивился, что мог с такой точностью указать срок.

«Можете забрать своего сына, фрау Гошель».

«Но ведь я освободил Вестфаля».

«Болезненная потребность самоутверждения, и ничего больше».

Еще никогда не чувствовал он себя таким униженным. Он, кажется, закричал, да, как будто закричал:

«Но ведь я освободил Вестфаля, правда, правда, я освободил его!»

Они обошлись с ним как с больным.

«Да, да, ты освободил, ты, а теперь иди с матерью домой».

И Анна его погладила, при всех погладила.

«Ты у меня умница, ты мой маленький».