Ничего, Фокс, можешь не волноваться.
«Приходи ко мне запросто, Герберт, в любое время».
Он знал, некоторые завидуют его дружбе с первым секретарем. И впрямь можно позавидовать.
«Марула сидит на своем месте прочней прочного, его не сковырнешь».
Может, ничего и нет, просто у него навязчивая идея, вбил себе в голову, будто о нем так говорят. Он никогда не скрывал, что не стал бы тем, кто он есть, не будь на свете Фокса. Но это не имело ничего общего с обычной протекцией, а составляло основу его человеческого существования. Он имел право утверждать, что без него Фокса давно не было бы в живых. А он жил бы и без Фокса, вот только
«Эрнст, — сказал он Фоксу, — формула «Фокс равняется Маруле» ошибочна. Это коренная ошибка в твоих расчетах. Знаешь, кем я хотел бы стать? Простым учителем».
Он и Рут так же сказал:
«Я хотел бы стать простым учителем».
«Ты ведь сам этого не думаешь, Герберт».
«Как так?»
«А так. На это ты уже не способен».
«Почему?»
Она не приняла его слова всерьез, сочла пустой болтовней, причудой, мимолетным настроением.
Так ли удивительно и необычно, что он в конечном счете только жонглировал замыслами и ничего не делал для их осуществления? Вверх — вниз, вверх — вниз. Упрек, который Томас бросил ему в Софии, был примитивным, донельзя примитивным. И однако же, почему он, Герберт, не сделает того, что представляется разумным выходом, желанной передышкой? Почему он не пойдет к Фоксу и не скажет: «Я хочу быть учителем, не директором даже, а просто учителем». Может, его намерение — всего лишь заблуждение или самообман? Может, он слишком привык к чему-то, с чем теперь уже не мог расстаться? Сегодня — заместитель председателя окружного совета, завтра — учитель в какой-нибудь рядовой школе, даже не предметник, и впереди переподготовка с двумя турами экзаменов. На каждой учительской конференции он призывает учителей-предметников повышать квалификацию, а самому придется начинать с низшей ступеньки.
Историческая необходимость или субъективная вина? А может, то и другое сразу? Жизнь идет дальше, все дальше, этап за этапом, с ним или без него, дело хозяйское, неволить его никто не станет. Впрочем, последнее он уже давно понял.
«Как идут дела?»
«Как у человека после удара».
Это были первые слова, которыми они обменялись с Фоксом во времена, бесконечно отдаленные, в пространстве, ограниченном стенами сарая, изрешеченного пулями и рухнувшего вместе с окружающим миром, где, по мнению Герберта, их и осталось всего только трое: убитый капитан, незнакомец в арестантской робе, чье лицо склонилось над ним, не лицо даже, а рожа с разорванным носом, перекошенным ртом, в крови и грязи, да-да всего трое: мертвец, узник, бежавший из концлагеря, и он, Герберт.
«Как идут дела?»
«Как у человека после удара».
Поначалу он много об этом размышлял, почти каждый день он натыкался на воспоминания о пережитом в сарае, на лицо капитана с удивленным, испуганным, тупым взглядом выкатившихся глаз. Со временем — все реже и реже. Прошлое прошло, миновало, стало историей. Свою историю имеет все — столетие и день, общество и отдельный человек.
Но сейчас в этой комнате, дожидаясь Фокса, перелистывая газету уже по третьему разу от последней страницы к первой, волнуясь все сильней, он снова вспомнил прошлое. Тот поступок стал для него архимедовой точкой опоры, благодаря которой он сам себя снял с проржавевших петель.
«Обер-ефрейтор Марула!»
«Здесь, господин капитан».
«Пойдете в разведку!»
«Слушаюсь, господин капитан».
«Поджилки не трясутся?»
«Никак нет, господин капитан».
Он прошел все. Учебный лагерь в Страсбурге, Париж, Триумфальная арка, Неаполь («Увидеть Неаполь — и умереть»), морской переход в Тунис, англичане загодя знали от итальянцев о каждом выходящем в море транспорте и пустили им в бок две торпеды, одна из которых угодила в котельную. «Как хорошо солдатом быть» — босой, в рубашке и штанах добрался он в Тунис, возил оружие до Эль-Аламейна. Да, он прошел все, включая Восточный фронт.
«Поджилки не трясутся?»
Он знал, что, доведись только, снова убьет этого капитана, но не сзади, не выстрелом в спину. В штурмовом отряде, когда они вдвоем лежали друг подле дружки, между русскими и немцами, на ничейной земле, между тем и этим светом, он хотел выполнить задуманное и дать капитану возможность обороняться, а потом сделать и следующее: перебежать.
