Поскребышки религии, остатки детской веры, еще сохраненные Гербертом, умерли в сарае. Все, что он делал тогда, лежало за пределами разума, свершалось помимо его воли. Он видел, как капитан навалился на заключенного, стиснул его шею, как тот отбивался из последних сил, упирался ногами в пол, пытаясь встать, выкатывал залитые кровью глаза. Что такое человек? Желание убить капитана вдруг охватило Герберта снова, будто это сняло бы с него какое-то заклятие. Кулаки, сжимающие шею человека, извивавшегося на грани между жизнью и смертью, стиснули и его, Гербертово, горло. Он вскочил, чтобы оторвать руки капитана от шеи незнакомца, споткнулся, упал, почувствовал под руками топор, и занес его, и ударил — и потом ударил еще и еще по голове капитана, на чьем лице не отразилось ничего, кроме тупого удивления перед смертью. Лишь позднее он понял, что делает, и топор выскользнул у него из рук, а сам он опустился на пол, и скорчился, и закрыл руками лицо, исполненный ужаса перед самим собой.
«Что же такое человек? Бог, зверь, нечто неведомое? Что он такое, скажи, Эрнст?»
Год спустя он задал этот вопрос Фоксу.
«Не знаю я, что такое человек. Знаю только, что есть в нем и то и другое, величие и низость, и одно немыслимо без другого. Но я более чем уверен, что мы сумеем преодолеть низость в нас и вне нас. Мы держим нить в руках, понимаешь, Герберт?»
— Извини, — сказал Фокс, выходя из кабинета и одновременно передавая секретарше какую-то бумагу, — у нас шел разговор о рентабельности сельскохозяйственных кооперативов.
Он указал на открытую дверь, и Герберт вошел первым. Длинный стол заседаний с симметрично расставленными стульями придавал комнате первого секретаря какую-то застывшую безликость, которую лишь усугублял желтый цвет мебели.
Обстановка кабинета сразу подавляла посетителя. Герберт однажды сказал об этом Фоксу. А тот ответил:
«Может, ты прав, но мне и так хорошо, и я не вижу смысла менять мебель во имя настроения своих посетителей. Если я не смогу им помочь делом, мебель не спасет положения».
Лишь картина «Пропагандист» — подарок окружного совета к пятидесятилетию, выбор Герберта, — была единственным за много лет новшеством в этом кабинете.
— Теперь поговорим о рентабельности культуры, — сказал Герберт, и оба засмеялись.
— А ведь было бы недурно, если бы действенность культуры поддавалась цифровому исчислению, как, например, урожай.
— Значит, я сел не на ту лошадь, — отозвался Герберт, — а вернее сказать, ты посадил меня не на ту.
Он произнес это, выдерживая непринужденный тон разговора.
Но Фокс уловил легкий упрек. Или ему показалось так, а он стал восприимчив к подобным упрекам. Он догадывался, что Герберт неуверенно чувствует себя на своем месте, что он собой недоволен, пытается отыскать причины этого недовольства в далеком прошлом и, вероятно, вспоминает один ночной разговор тринадцать лет назад: Герберт притащил откуда-то, с толкучки, что ли, бутылку самогона. Фокс тогда был вторым секретарем окружкома, а Герберт — выпускником учительских курсов. Руководство курсов выдвинуло его для дальнейшей учебы в институте, а партия намечала в школьные директора.
«Мне хочется изучать физику».
«Рассказать, чего хочется мне?»
«Можешь не говорить, Эрнст, но я не уверен, что справедливо печься только о сегодняшнем дне».
«Именно ради завтрашнего я обязан думать о сегодняшнем. У нас и учителей не хватает, не то что директоров. Сейчас тебе учиться нельзя, разве что потом».
«Знаешь, что всего нелепей? Что мне не велят учиться…»
«Почему не велят?»
«Дай договорить. Мне не велят учиться, формулировка в данном случае неважна, не пускают учиться именно потому, что я, на ваш взгляд, хорошо подкован как политически, так и интеллектуально. Будь я малость поплоше, меня отпустили бы…»
«Ты прав. Но попробуй найди другое решение».
В ту ночь Герберт один выпил почти всю бутылку, Правильно ли было не отпускать его на учебу? Фокс уже не раз спрашивал себя об этом. Не в первые годы, тогда он вообще ни о чем подобном не задумывался, а лишь поздней, когда у него сложилось впечатление, что Герберт чувствует себя неуверенно. Примерно с год назад. Сперва Фокс не хотел своему впечатлению верить, ибо он сам направил Герберта на этот путь, почти насильно, не оставив ему другого выбора. А кто, спрашивается, дал ему право распоряжаться судьбой Герберта? И потом, если бы поломать голову, может, и сыскалась бы возможность лучше сочетать личное с общественным? Нет, нет, в чем неповинен, в том неповинен — тогда у него не было выбора. Вот позднее — другое дело, но позднее Герберту следовало самому прийти потребовать. Не станет же он, Фокс, лично наблюдать за повышением квалификации каждого отдельного партработника. Впрочем, наедине с самим собой Фокс признавал, что этот довод — всего лишь попытка заглушить чувство вины. За Герберта в ответе лично он, Фокс, жаль только, что он своевременно не осознал этого. Работа с людьми, работа с людьми. Говорить-то легко, а делать — тяжелей тяжелого.
