Но именно это — Герберт и сам понимал — было всего трудней. Тут нужен был кто-то, кто подтолкнул бы его, да так, чтоб не устоять на ногах. Капитана, который вечно назначал его в команду смертников, стремясь таким путем убрать с пути — с последующими почестями, и трауром, и Железным крестом посмертно, — капитана он убил бы, не удерживай его страх перед другим, загадочным, непонятным, поджидавшим его в грязных защитных гимнастерках. Ур-р-ра-а! Ура!
Они пылали взаимной ненавистью, капитан ненавидел Герберта, потому что Герберт наблюдал однажды, как этот пролаза с пряжкой за рукопашный бой и Золотым крестом праздновал труса, и громко хохотал, когда капитан на полном ходу выскочил из машины, носом в глинистую дорожную грязь, заслышав нарастающий гул самолета — а самолет-то оказался немецкий. Он же ненавидел капитана, потому что не желал подыхать в команде смертников.
«Как идут дела?»
«Как у человека после удара».
Герберт перестал верить, что сможет когда-нибудь осуществить свое намерение. Партия — во всяком случае, внешне — окончилась вничью. Оба уцелели — он и капитан. Пора смертников миновала. Об остальном позаботилось время.
«Паршивое время».
«Так точно, господин капитан».
«Я никогда не забуду, Марула, что вы для меня сделали».
«Так точно, господин капитан».
Словом, незачем было ввязываться. Все разрешилось бы само собой в теплый апрельский день сорок пятого года, когда американцы вышли на Эльбу, а русские — к Берлину, и за четыре часа можно было пешком дотопать от Восточного фронта до Западного, в этот по-весеннему теплый, солнечно-ясный день, который поначалу дал им время для передышки на жесткой с зимы траве и для сентиментальных настроений. «Снова синей пеленой разлилась весна по небу». А тут встрял другой кто-то, кому показались нелепыми вздохи ученого германиста, и завел свое: «Весной яйца дешевеют, весной девочки добреют». Полчаса спустя оба были мертвы — и запоздалый романтик и трезвый реалист, а Герберт тащил раненого капитана из столпотворения отступающих в дикой панике войск, из мешанины грузовиков, взбесившихся лошадей, из толпы орущих в смертельном страхе солдат, одержимых хаотической жестокостью самосохранения. Вытащил, чтоб не раздавили и не растоптали, и положил на обочине дороги, его, своего капитана, которого собирался убить. Осколок гранаты вырвал у капитана здоровый кусок мяса из икры. Кровь падала на землю, темная и грязная. Герберт перевязал раненого, не понимая, зачем он это делает. Гуманизм, чувствительность, фюрер и свита, по привычке, должно быть, да-да, по въевшейся привычке. Он отдал капитану последний глоток из фляжки, и тот припал к горлышку с такой жадностью, что пролил часть на себя, он дал капитану сигарету, которую сам для него раскурил. Окопное товарищество — по отечественным фильмам. Даже теперь, спустя пятнадцать лет, он не мог бы ответить на вопрос, зачем он это сделал, хотя ненавидел капитана, зачем, если ситуация «спасайся кто может» давала ему полное право оставить капитана, по крайней мере после слов последнего: «Этого я вам никогда не забуду, Марула. А они-то, свиньи, заботятся только о своей шкуре». И зачем он ответил: «Надо поторапливаться. Через час здесь будут русские. Если мы хотим попасть к американцам, надо поторапливаться», хотя на языке вертелось другое: «Подыхай, где лежишь, гадина».
«Человеческая душа — это лабиринт противоречий».
«Верно, Фокс. Противоречие — основа всего сущего».
«Ошибаешься, Герберт, не противоречие, а его преодоление. Само по себе противоречие слепо, значение же его в том, что, непрерывно предъявляя к нам требования, оно заставляет нас принимать решения». Именно так я понимаю и слова Гераклита: «Война — основа всего сущего».
Случай свел их среди ночи в одном сарае: обессилевшего Фокса, беглеца-лагерника, раненого капитана и его, обер-ефрейтора Герберта Марулу.
«Вы, идиот, действуйте же! Иначе полевой суд!»
Но Герберт не мог совершить то, чего требовал капитан, не мог наброситься на человека, укрывшегося за стропилами, — едва начало светать, они обнаружили друг друга. Герберт не мог встать с пола, не мог шевельнуться, скованный силой, превосходящей вопли капитана: «Вы, идиот, действуйте же! Иначе полевой суд!» Со страхом и недоумением глядел он на обоих — один ранен в ногу, лицо искажено яростью и болью, другой весь скорчился, разорванный нос в запекшейся крови, и оба готовы драться до последнего. Он ни о чем не думал тогда, он вообще был неспособен тогда думать, но несколько дней спустя перед ним встал вопрос, на который невозможно ответить: «Что такое человек?»
«Подобие божье. Дух от его духа, плоть от его плоти, сотворенный по его велению».
