Франц уклонился от ответа. Он не мог не понять, что Томас вовсе не о том спрашивает, а о другом, о нетипическом, по выражению Мейснера, о сюжете для рассказа. Франц и Томаса не посвятил во все перипетии своей предыдущей жизни, намекнул только. А если верить объяснениям Анны — она так написала, — дело сводится к тому, что некий перебежчик по имени Берто сбил Франца с толку и мальчик пожелал непременно узнать, как живут в «зоне».
«Мне думается, что предмет, о котором ты хочешь составить суждение, надо сперва изучить».
Эту фразу мальчик на первых порах выдавал всем, кто его спрашивал, держал ее наготове, повторял, словно вызубрил наизусть. Ничего не поделаешь, приходились довольствоваться. Тем более что она так удачно разбивала доводы западной пропаганды. Но в ней была не вся правда. И Томас это чувствовал. У мальчика в голове копошилось гораздо больше мыслей, чем могла выразить эта фраза, одинаково уместная в устах любого, будь то друг, враг или выжидающий середнячок. Каждый выразил бы ее точно теми же словами, а толковал бы по своему вкусу. Так что же это, стремление к объективности или жажда знаний, сбор информации как первый шаг к познанию истины? Поди разберись. И какая причина на самом деле толкнула Франца вывешивать в школе подобную заметку? Была это сознательная провокация или обычная наивность? Каковы бы ни были мотивы, результат от этого не менялся. Так и надо сказать, прямо, без обиняков. «Предмет, о котором ты хочешь составить суждение, надо сперва изучить».
— Ты когда повесил эту заметку?
Франц не шелохнулся на своем диванчике. Уже в курсе, подумалось ему. Собственно, он догадался сразу, едва дядя сказал: «Мне надо с тобой поговорить». Конечно, лучше, если бы он до завтра ничего не знал, — чтобы ребята успели прочесть.
— Сегодня после обеда.
— Ты затем и ходил в школу?
Франц не мог понять смысл вопроса. Когда он пошел к Рут, у него и в мыслях не было вешать в школьном коридоре заметку, которую он таскал вместе с письмом в своем кармане. Заметка была написана с неделю назад, после стычки с Виссендорфом, преподавателем обществоведения.
«Хотел бы я все-таки знать, почему мне нельзя слушать или смотреть западные передачи».
«Не принято кормить человека ядовитыми грибами, чтобы убедить его, что они вредны. Напротив, человека надлежит предостеречь».
Глупое и неубедительное сравнение! На том же уроке, не слушая больше Виссендорфа, Франц набросал первые строки своей заметки, а дописал ее во время немецкого, у Мейснера. Потом на большой перемене он отправился к редактору стенной газеты.
«Ты принимаешь заметки от «беспартийных»?»
«Разумеется. И бываю очень рад, когда мне не приходится бегать за людьми и выклянчивать статьи. У каждого находятся какие-нибудь отговорки. Давай сюда».
А на следующей перемене редактор сам прибежал к нему.
«Ты что, обалдел? Так учти, я враждебной пропагандой не занимаюсь».
«Это мое личное мнение, а никакая не пропаганда».
«В данном случае одно и то же».
Прозвенел звонок, редактор сунул бумажку ему в руки и исчез.
«А ты ждал другого, служка? Я эти фокусы знаю».
Францу невольно пришел на ум Берто. Он сложил листок, сунул его в карман и снова вспомнил о нем, когда под вечер того же дня, выйдя от Рут из лингафонного кабинета, проходил мимо красного уголка. В неожиданном порыве — посмотрим, что они на это скажут, — уступил соблазну и прикрепил заметку к стене с чувством внутреннего удовлетворения, к которому, однако, уже потом, по дороге домой, примешалось некоторое беспокойство.
«Посмотрим, что они скажут».
Томас не дождался ответа. Он уже знал, что за Францем водится такой грех — не отвечать на неприятные вопросы. Но сегодня он решил добиться своего.
— Я снял со стены твою заметку, — сказал он.
«А ты ждал другого, служка?»
— В основе каждой науки лежит сомнение. Да и нет. Итак, в чем же ты сомневаться?
— Во всем.
— Нельзя допустить, чтобы каждый человек заново добывал себе знание мира. Необходимо опираться на опыт других людей. Вся история человечества — это могучий единый поток с великим множеством притоков.
— А на каком основании вы утверждаете, что именно наше общество, там, и есть пересохший приток, а не ваше, здесь?
«Ваше», «наше» — Франц ясно показал, что до сих пор чувствует себя здесь посторонним наблюдателем, изучающим незнакомый жизненный уклад. Эта нарочитая отстраненность больно задевала Томаса. Хотя, собственно, чего он ждал? Какие перемены могли произойти за несчастных полгода? Он и не ожидал восторженного приятия, но глубже понять мальчик мог бы. Если даже этого не достигнуть, к чему тогда все, какой смысл имеет пребывание мальчика здесь? Если надежды так и остаются надеждами, на ком лежит вина?
Томас был, по совести говоря, немало удивлен, что Франц так спокойно реагировал, правильнее сказать, вообще не реагировал на слова: «Я снял со стены твою заметку». Почему он промолчал: из покорности, негодования, одобрения?
