Никто не мог бы пожаловаться, что здесь есть любимчики — все были равны.
«Понимаете, Вестфаль, у нас тут социализм. Равная оплата за равный труд».
Кальфактор чуть не сдох от смеха над собственной шуткой.
«Тупая свинья, и больше ничего. Ты, Карл, с ним лучше не связывайся».
Странный был парень этот Бахман. Нельзя было понять, зачем он так поступил.
«Вот спроси, я и сам не отвечу. Вроде как на меня нашло. Еду я рано утром на велосипеде с работы, с дежурства. Можешь мне поверить, Карл, я и в мыслях этого не держал, и невеста у меня была. Во всем виновата ее проклятая короткая юбка. Она минут пятнадцать ехала передо мной в этой чертовой юбке — я ведь за городом живу. Я подумал, надо ее обогнать, чтобы не смотреть на нее все время. Подумать подумал, а обгонять не стал. А тут мы как раз въехали в лес. И я почувствовал, что у меня сейчас башка расколется. Вот ей-богу, до сих пор не знаю, зачем я это сделал. Я никогда раньше такими делами не занимался».
И вдруг среди ночи дикий крик:
«Ты почему мне не веришь?»
Разозлясь, швырнул подушкой в Вестфаля и начал причитать:
«Я больше не вынесу. Я хочу на свободу. Я сойду с ума. Я никогда такими делами не занимался».
Его крик действовал на нервы. Он рождался без видимых причин, неожиданно для остальных. Но может быть, вопли Бахмана были лишь продолжением безмолвного разговора с самим собой. Так или нет, все это привело к тому, что Вестфаль начал каждую ночь ждать: сейчас раздастся крик, он ждал, напряженный и обессиленный, и чем дольше он ждал, тем сильней становилось возбуждение, и вновь возвращались мучительные боли в желудке. Заснуть он не мог, он все время ждал, что сейчас раздастся крик полупомешанного, а если и засыпал, вдруг вскакивал, ему чудилось, что сосед уже кричал.
«Нет, господин Вестфаль, вам надо обрасти более толстой кожей, ваши органические недомогания есть лишь неизбежное следствие полнейшего функционального расстройства вашей нервной системы. Мы можем полностью исцелить ваш желудок, и ничего ровным счетом не изменится. Попытайтесь спать. Здесь от вас ничего больше не требуется».
Тюремный врач был шутник, или наивен, или попросту глуп. Да, да, глуп. Вот к какому выводу пришел Вестфаль, хотя не далее как три дня назад считал его очень знающим терапевтом, только лишь потому, что тот прописал ему лечение сном, разумеется, с помощью снотворных; Эльмсхорн — это вам не санаторий. Как бы то ни было, он будет спать, будет спать три дня, у него не осталось других желаний, только спать.
«Итак, Вестфаль, как я вам уже говорил, в этом и заключалась ошибка медицины прошлого — она рассматривала человека не как органическое единство, а разнимала его тело на тысячи частей и лечила не организм, а отдельные части организма, не причины тех или иных симптомов, а сами симптомы. Вы меня поняли?»
Что тут можно не понять и за кого принимает его этот человек? Вот уже тридцать лет он, Вестфаль, пытается объяснить людям разницу между общественными явлениями и их причинами.
«Если я вас правильно понял, господин доктор, дело обстоит так: мое пребывание здесь — симптом. Причина в другом».
«Вы опять за свое. А ведь я желаю вам добра».
«Мне это все говорят, господин доктор».
Он и на самом деле не мог пожаловаться. Он полагал, что после побега и нового ареста они сорвут на нем злость, будут мстить за неприятности и конфуз, за нежелательное внимание общественности, словом, за все. Охранник, в чье отделение его передали, поначалу укрепил его в этом предположении.
«А, новичок. Ну-ка, живо вычистите парашу».
Вестфаль даже не отозвался.
«Вы что, оглохли? Кому сказано вычистить парашу?»
«Этого я делать не стану».
Вестфаль хотел с самого начала показать, что он не уголовник и не позволит, чтобы с ним обращались как с таковым. На рык осатаневшего охранника, на угрозу подать рапорт Вестфаль спокойно и холодно отвечал: «Этого я делать не стану».
Он ожидал, что его вызовет начальник тюрьмы. Но ничего не произошло. На другой день охранник явился к нему в камеру с таким видом, словно между ними не было вчера никаких недоразумений.
«Добрый день».
«День добрый».
«Как вы себя чувствуете?»
Вопрос был не из умных, но тем не менее доказывал, что он внушил этим людям хоть какое-то почтение, а больше нельзя было и требовать. Он не обольщался и не ждал от них любви. Кстати, едва он пожаловался на боль в желудке, его тотчас препроводили в лазарет.
«Итак, господин Вестфаль, как я уже вам сказал, ваша единственная задача — спать. Ну и спите. Сегодня вечером вам сделают инъекцию».
В порыве руссоистского стремления «назад, к природе», как он сам это с насмешкой характеризовал, Макс решил ехать на велосипеде: сентиментальный анахронизм.
Он любил это озеро и его окрестности. Когда-то он полагал, что жажда странствий в нем неутолима. Но с какого-то момента все стало казаться лишь повторением виденного. А с тех пор, как уехал Франц, жажда странствий совсем оставила его.
