— Я знаю, Франц, тебе приходится тяжелей, нежели тому, кто с малолетства врастает в наш мир. Любая мелочь, даже самая обычная, представляется тебе чем-то исключительным. Но не только тебе трудно понять, поверь, нам так же трудно все время стараться, чтобы нас поняли.
«Твой дядя разговаривает так человечно».
Насмешки ради Франц порывался привести эти слова, но он сказал другое:
— А разве один человек вообще может быть понят другим?
— Но ты-то сам стремишься к пониманию или ты восхищаешься собой в роли непонятого?
Так прямо ему никто еще этого не говорил. Франц вскипел. Вовсе не из восхищения собой приехал он сюда. Но откуда Томасу понять, чего он ищет.
«Кто такой Вестфаль?»
Это были поиски идеального человека, порожденного собственными представлениями, платоновская идея социализма. Он не нашел здесь Вестфаля, но не нашел также и воплощения своих платоновских идеалов.
Сейчас, в темноте комнаты, когда собеседники не могли видеть друг друга, он открыто заявил об этом Томасу.
— Если представление, которое я составил себе о том или ином предмете, не соответствует действительности, это отнюдь не означает, что ошибочна именно действительность. Скорей это означает, что мне надлежит пересмотреть мою точку зрения, мои принципы, — отвечал Томас.
— Теперь небось поднимут шум из-за моей заметки? — спросил Франц.
— С какой стати?
— Я просто подумал.
— Ты так и не понял, о чем идет речь.
Франц загляделся на игру световых бликов от фонаря, пробившихся через щель между занавесками. Несколько минут спустя — дядя Томас, казалось, уже заснул — Франц спросил:
— Скажи, а ты всегда веришь в то, что говоришь?
— То есть как?
Он слышал, как дядя окликнул его по имени, два раза шепотом окликнул «Франц», как привстал на своем диване — должно быть, глядел в его сторону.
Лица дяди он не видел, но представлял себе: наморщенный лоб, слегка прищуренные глаза. Он уже досконально его изучил. Когда Томас о чем-нибудь задумывался, в его лице появлялась странная напряженность, словно вся его задача сводилась лишь к тому, чтобы держать глаза прищуренными, а не широко раскрытыми, как было бы естественней при наморщенном лбе.
— Франц!
Франц не шелохнулся. Сделал вид, будто заснул, а для полной иллюзии постарался дышать глубоко и ровно.
Но Томас не мог успокоиться. Как у Франца повернулся язык задать такой вопрос, думал он.
Рут услышала, как подъезжает машина, бросилась к окну и в свете фонаря увидела крепкую фигуру Герберта. Она выбежала встречать его на лестничную площадку. Герберт удивился, что она до сих пор не спит, дожидается.
— Ну как?
Он пожал плечами. Вечер прошел не совсем удачно. Он говорил целый час, и неплохо вроде бы говорил, но дискуссии не получилось, каждый выступающий лишь повторял предыдущего оратора. Все держались любезно и единодушно, чересчур единодушно. После выступления он беседовал с партийным секретарем университета, высказал свою неудовлетворенность, а тот ответил:
«По-моему, дело отчасти и в твоем докладе. Тебе следовало больше внимания уделить сугубо медицинским проблемам. Ты уж не обижайся, но едва ли есть смысл повторять перед такой аудиторией то, что они и без тебя могут прочесть в газетах. У наших ребят более высокие требования».
Приговор был суров. А молодой секретарь держался чересчур высокомерно. Раздосадованный, Герберт сухо с ним попрощался.
Музыка мешала ему, он попросил Рут выключить радио. Они сидели друг против друга — он в кресле, Рут на диване. Внезапная тишина установилась в комнате, он понял, что должен заговорить, но всякий разговор был бы для него сейчас утомителен. Герберт обрадовался, увидев Рут на лестничной площадке, но теперь, когда она сидела перед ним, ожидая подробного рассказа — «Ну как?» — а у него не было ни сил, ни охоты рассказывать, теперь он пожалел, что она не легла спать до его прихода.
— Ничего интересного, — сказал он. — Как всегда.
Рут сидела прямо, не облокачиваясь, ладони зажала между коленями и глядела на Герберта.
В последнее время он всякий раз отвечал одинаково: «Ничего интересного». Так он защищался от ее вопросов, не допуская ее в свой внутренний мир. Порой ей казалось, что им вообще не о чем больше разговаривать.
«Ты должен мне помочь, Герберт. Одна я не справлюсь».
— Ну, как дела в школе? — спросил он.
Она сразу почувствовала, что он спрашивает, лишь бы спросить.
Она могла бы ответить, что кабинет у нее оборудован почти полностью. На прошлой неделе они получили наушники, чуть не каждый день к ним наведываются директора и учителя из других школ, чтобы осмотреть кабинет. А Томас уже задался новой целью: интенсификация языкового обучения. При институте германистики работает аспирант из Киева. Жена у него учительница, тоже здесь живет, но нигде не работает. Томас хочет заполучить ее для преподавания русского языка.
Могла бы она сказать и другое:
