«А знаешь ли ты, что сегодня, дожидаясь, когда ты придешь, я впервые почувствовала себя раскованной и счастливой? У меня возникло чувство свободы. Томас любит меня до сих пор или полюбил снова. Тебе это известно? И у меня не хватило сил отвергнуть его, когда он сегодня предложил мне уйти вечером с ним вместе. Пришлось солгать, будто у тебя сегодня свободный вечер, один из немногих. Я уже не раз задавалась вопросом, по-прежнему ли я нужна тебе. Томасу-то я нужна, и он каждый день доказывает мне это».
— У нас тоже ничего интересного, — только и сказала она.
Герберт тут же ощутил ее уклончивость. Рут стала по отношению к нему более сдержанной и холодной. Так ему, во всяком случае, казалось. Она уходила от него все дальше и дальше.
«Скажи, а ты меня еще любишь»?
Он не осмеливался задать ей этот вопрос. Боялся услышать ответ. Но покуда вопрос оставался без ответа, Герберт против воли держался с ней принужденно, испытывал неуверенность, а желание скрыть свои чувства под маской напускного равнодушия приводило лишь к тому, что он выглядел и вовсе бесчувственным.
Герберт не собирался рассказывать Рут ни о своей встрече с Томасом, ни о последующем разговоре у Фокса. В последние дни ни он, ни она не упоминали Томаса в разговоре, и, однако, он все время стоял между ними.
— Что это за спецклассы вы затеяли у себя в школе? — спросил вдруг Герберт с внезапной досадой, словно Рут была в чем-то виновата.
— Какие еще спецклассы?
Ее ответ еще больше рассердил Герберта. Ведь обычно Рут знала решительно все, что касается Томаса.
— Разве он не говорил с тобой об этом?
Рут сразу поняла, кто такой «он». Может, Томас именно сегодня собирался поговорить с ней об этом? Он был крайне взволнован, когда на исходе дня они столкнулись в школьном дворе. Она даже позволила ему взять себя за руку.
«Что случилось?»
«Мы не могли бы провести вечер вместе? Я хотел бы побыть с тобой, Рут».
Такая прямота обескуражила ее. Она подумала, что теперь самое время сказать те слова, которые уже давно вертелись у нее на языке: «Пора нам с тобой избавиться от самообмана. Мы стали старше. Каждый день, прожитый за эти годы вместе с Гербертом, был нашим общим днем. Какими бы ни были эти дни, счастливыми или не очень, они оставляли в нас обоих одинаковые следы. Возможно, я чересчур старомодна в таких вопросах. Давай же перестанем терзать друг друга. Я этого не вынесу». Но вместо этих слов спряталась за ложью.
«Рут, а ты счастлива?»
«Что такое счастье, Томас? Работа. Успех. А что такое успех? Новый прилив неудовлетворенности. Я думаю, счастье никогда не бывает результатом».
Ему вечно требуется что-то обсудить с ней: подготовка педсовета, родительское собрание, культпоход.
— Нет, — ответила Рут. — О спецклассах мы с ним не разговаривали.
— Он был сегодня у меня. А я как раз готовился к докладу. И мы не смогли потолковать подробно. Вот я и подумал, что ты знаешь больше.
— А ты сказал Томасу, что у тебя вечером доклад?
Герберт уловил странную взволнованность в ее голосе. Это его удивило.
— Разумеется, сказал, — ответил он.
На какой-то миг ему почудилось, будто она чем-то недовольна, потом, так и не найдя этому сколько-нибудь удовлетворительного объяснения, он все-таки решил, что ошибся. Да и Рут не дала ему много времени на размышления. С горячностью, ей не свойственной, она начала расспрашивать о спецклассах. Он выложил все, что узнал от Томаса о потоке «К» и спецклассах, и сразу заметил, насколько ей пришлась по душе эта идея. Она приняла сторону Томаса. Это пробудило в нем дух противоречия, привело в ярость, и, поддавшись недоброму чувству, он выложил и то, что услышал от Фокса.
— У директора средней школы имени Гердера в Халленбахе большое и отзывчивое сердце. И это — устами беглеца по радиостанции РИАС!
— Неужели ты веришь тому, что говорит РИАС?
Герберт пристально глядел на Рут.
«А ведь ты за него боишься. Притворству ты не обучена. Интересно, как далеко вы зашли?»
Герберт встал, пошел к дверям, на пороге обернулся и сказал с легкой насмешкой:
— Ты никогда еще не выступала против РИАС с таким пылом.
Затем он вышел из комнаты и захлопнул за собой дверь.
У Рут не было сил встать, она сидела, чуть сгорбившись и подперев голову руками. Я больше не выдержу, думала она, вдвоем они меня доконают.
Тюремный лазарет в Эльмсхорне был ничейной землей, он принимал всех без разбора и укладывал рядом как равных. Карло, по специальности терапевт, ранее Эберхард Карлсфельд, обвиняемый в умерщвлении безнадежных больных и спустя пятнадцать лет выданный Испанией немецким властям, — желтуха; Фриц Бахман, почтовый чиновник, помолвлен, помолвка расторгнута, обвиняется в изнасиловании и убийстве — перегрыз себе артерии на руках; Карл Вестфаль, электрик и революционер, бегство из тюрьмы и вторичное задержание, обвиняется в подрывной антигосударственной деятельности — язвенная болезнь желудка. Четвертая койка в белой палате была пуста: диабет с летальным исходом.
«Высокое содержание ацетона в крови».
«А он, дурак, хоть бы словечко проронил — знай себе дрыхнет».
