Смоленск месяц как был потерян и все про то знали. Раисе сделалось не по себе. Не столько от этих слов, сколько от мысли, что придется искать другую попутку. Военкоры — это все же не военные, у них командир — главный редактор. Захотят повернуть, никто с них не взыщет. А у Раисы предписание и пакет с документами, ей назад ходу нет, хоть что там творись!
— Если что, я пешком пойду, — сказала она, стараясь казаться спокойной. Пусть знают товарищи, что Раиса — человек бывалый.
— Да вы погодите, — удержал пожилой, доставая карту. — Никто покамест никуда не поворачивает. Нам в любом случае нужно в штаб дивизии, так что зря вы, товарищ старший сержант, нас причислили к паникерам. Сейчас только обстановку уточним.
Военкоры разложили на капоте карту и принялись совещаться. Нещадно костеря бесконечные Покровки, Семеновки и Николаевки, повторяющиеся каждые полста километров, голосованием определили место и дальнейший маршрут. Один из корреспондентов уверял, что ехать нужно на Сергеевку через Воскресенку, там штаб армии, но двое других большинством голосов решили, что штаб армии в Сергеевке, которая через Петропавловку, но туда далеко, а они поедут в дивизию, в Малую Маячку, которая тоже через Петропавловку, но другую. В конце концов, у них тоже задание имеется, пусть и редакционное, а не боевое, но все-таки, не к теще на блины едут.
Уже вечером внезапно въехали на какой-то совершенно неожиданный город, и стоявший как ни в чем не бывало на посту милиционер объяснил, что поворот на Малую Маячку они пропустили, но возвращаться не надо, дорога разбитая, а если сейчас прямо да направо, то гораздо лучше. Положившись на милицейское знание местности, поехали, как он сказал.
К закату добрались до большой деревни, которая на карте почему-то не значилась. Свернули в узкий проулок и там мотор заглох окончательно. Сидевший за рулем молодой веснушчатый парень, как поняла Раиса, водитель редакционного пикапа, проворчал, что дотянули, считай, на одном запахе от бензина. Потом поднял капот и долго возился с чем-то, почти до темноты. Он бы и дольше провозился, но, когда его товарищ попробовал подсветить фонариком, но на них тут же зашумели, что нарушают светомаскировку, и ремонт пришлось отложить до завтра. В деревне, как сообразила Раиса, был штаб, но какой именно части, она узнать не успела, решив, что с этим можно разобраться и утром.
Черноусый пожилой военкор, как запомнила Раиса, звали его товарищи Денисычем, а имя в памяти не отложилось, отправился раздобыть чего-нибудь поесть у местных жителей. Вернулся злой, обругал местных куркулями. Водителю повезло больше, принес огурцов и хлеба. Разделили на четверых. Раиса добавила в общий котел последнюю банку консервов, оставшуюся от сухпайка, которую до сих пор берегла как НЗ.
Поели, стали устраиваться на ночлег. Под брезентом в кузове спать показалось Раисе жарко, и она устроилась в соседнем палисаднике прямо на земле, на плащ-палатке. Заснуть получилось не сразу. Ее укачало от жары и дорога казалась бесконечно долгой, голова кружилась, ноги в сапогах сделались совершенно деревянными, но разуваться даже на ночь Раиса не рискнула.
Опять подумалось, что этак можно всю войну прокататься. Не так, не так она представляла себе военную службу! Медработник она в конце концов или кто? Где ее командование, где госпиталь? Только дорога, дорога, дорога, люди, машины, лошади… Изредка — “воо-о-о-оздух!” и тяжелый утробный грохот близких разрывов. И вот это все — война? В пожухлой траве звенели, надрываясь, громкие сентябрьские сверчки. Пасмурное весь день небо расчистилось к ночи, проглянули звезды, они были крупные и яркие, совсем как в Крыму — конечно, до него ж тут поди рукой подать….
Среди ночи Раиса проснулась от непонятного шума. Ржали аж с привизгом лошади, гудели моторы, громко переговаривались люди — да нет, матерились в полный голос с нескольких сторон! Она открыла глаза, села и какое-то время соображала, что не так. Может, подошла ночью какая-то часть, а ей ночевать негде? Нет, не похоже. Нехороший шум, нервный. Метались в темноте огоньки фонарей и керосиновых ламп. Кто-то, перекрывая общий гомон, хриплым фальцетом выкрикивал одну и ту же фразу: “Не имею права! Слышите вы, я не имею права!”
Сообразив, что происходит что-то совсем уж скверное, Раиса вскочила, свернула наспех плащ-палатку, закинула на плечо вещмешок и поспешила туда, где шумели — в центр деревни.
У здания сельсовета, где, должно быть, размещался штаб, царила полная неразбериха. Наискось, перегородив дорогу, стояла полуторка, в ее кузов набилось столько народу, что чуть борта не трещали. Трое бойцов, немолодых, из резервистов, пытались затолкать в кузов еще и тяжелый сейф с замком, похожим на штурвал. Командовал этой нелепой, как Раисе показалось, работой, человек лет пятидесяти, в комсоставовской гимнастерке, но без фуражки. Свет плясал, отражаясь от его лысины и маленьких круглых очков. На человека кричали, что сейф надо бросать к такой-то матери, а содержимое сжечь, что надо спасать головы, а не бумаги! Но тот стоял на своем:
