По вечерам в саду накрывали под вишнями стол и Катерина Михайловна выносила огромный пузатый самовар. Чай пили всем семейством и тут даже споры ненадолго утихали, будто все соблюдали мало не веками устоявшийся ритуал. Когда потухали последние угольки в самоваре, барышни пели. У старшей, Полины Григорьевны, была маленькая гитара с лиловым бантом, которую та называла почему-то «цыганочкой». Полина любила романсы, средняя сестра, Даша, подпевала вторым голосом.
Но лучше всех пела младшая, Галя. Ей было тогда 16 лет. Румяная, яркая, с неправдоподобно огромными черными глазами, она пела украинские народные песни, долгие, звучные и звеняще-грустные. От ее глаз, глубоко посаженных, блестящих и темных как вишни, в душе вздрагивала какая-то невидимая струна.
Неведомо почему, но ее Алексей робел, хотя из сестер Галя была самая тихая и в семейные споры почти не вступала. Если в разговоре за чайным столом они встречались глазами, он мог сбиться на полуфразе, забыв, что хотел сказать. Кажется, Галю это забавляло. Когда она пела, то всегда смотрела прямо на него, почти не мигая, пока Алексей первым не отводил взгляд.
Но воспоминания юности сейчас как ножом по сердцу, потому что дав им волю, ты в неминуемо придешь к самому тяжкому и страшному. В Киеве сейчас — немцы. Известие, что город оставлен, настигло только здесь, на передислокации. А в памяти все еще стоял четырнадцатый год, когда тоже пришлось проститься с мирной жизнью. И так ясна была эта память, что даже голос Гали мерещился вдалеке. Нет, не мерещился…
Нежный девичий голос звенел над опустевшей Воронцовкой и пел ту же самую песню, которой когда-то той Гале из четырнадцатого года так нравилось вгонять его в краску… А Денисенко, его-то Алексей и искал сейчас по селу, стоял под яблоней в школьном дворе, прислонившись к корявому стволу, и слушал. Заметив товарища издали, он сделал знак рукой, тихо мол, и снова обернулся к окну, быстро проведя ладонью по глазам.
Галя Денисенко умерла в 1919 году, от тифа. И вспоминая о сестре, Степан и по сей день не мог сдержать слез. Он до сих пор не мог себе простить, что его не было тогда в Киеве.
