Два или три дня в Москве. Чуть ли не в первый вечер пытаюсь ее склонить к близости. Но я не могу сказать ей, что уже люблю ее – бешено, нежно и преданно. Потому одним из моих аргументов был:
– Ну ты же никогда не занималась любовью с видом на храм Василия Блаженного!
Увы, Блаженный не прошел. Не заценила. Хотя потом призналась, что вела себя, как дура – потеряла такие вечера. А мне все равно было хорошо с ней. Говорить о влюбленных, как о двух половинках, – глупо и даже пошло, и все же... До сих пор уверен, она была тем человеком, которого не было у меня долгие годы, а может быть и никогда.
Через два месяца она приехала ко мне. Работы у меня было много, но я старался побыстрее ее заканчивать, после чего, как ошпаренный, летел домой. Она ни разу не намекнула, что ей скучно и одиноко. Дома меня ждал ужин, что, впрочем, было и не столь важно. Главное, что она светилась радостью. А я так просто парил над землей. И она уже не сдерживалась. И удивлялась себе:
– Боже, я даже не подозревала, что способна на такое!
Это была неделя счастья. Абсолютного. Огорчало лишь то, что скоро ей возвращаться домой. Но, с другой стороны, скорая разлука, наверное, обостряла наши чувства. Помню еще, что было тепло и солнечно, и в доме моем было все время светло. И свет этот, воля ваша, шел от нее.
Расставались мы как-то отчаянно, как будто умирали. Потом были письма. Какие чудные письма она писала! И стихи. Легкие, изящные, остроумные. И стихи были обо мне. И называла она меня, как никто никогда не называл: ангел мой. Мне даже неловко было.
В начале зимы мы опять встретились. Просто не выдержали и съехались в Москве. Сняли комнату. Где-то на окраине, но нам было абсолютно все равно, лишь бы никто не мешал.
И в этот раз Анна плакала. Горько и безысходно. С первого из этих трех дней. Мне тоже хотелось плакать. От печали и от бессилия.
Тут надо немного сказать о ней, чтобы понять суть.
