Проснулся утром... полностью

Она работала и работает довольно большим начальником. На ра­боте ее даже в глаза называют «генеральшей». И не потому, что отставной ее муж был офицером и сыном генерала. Она на редкость сильный человек. Всегда собранная, сосредоточенная, всегда здраво­мыслящая. Стройная, крепкая фигура, красивое лицо, интеллигент­ные и женственные манеры. Но красота ее выглядела неприступной и холодной, как Миланский собор, как скульптура Ники Самофракийской – любоваться можешь, но надежды оставь. Как я растопил этот лед? До сих пор ума не приложу. Даже не пойму, как я вообще подошел к ней. Мне кажется, понаблюдай я за ней чуть больше, никогда не ре­шился бы на приступ. Но, видать, судьба была.

И вот этот сфинкс, генеральша Анюта рыдает у меня на груди. И сам я, толстокожий и невозмутимый, давно принимающий жизнь такой, как она есть, и без личных претензий, носом шмыгаю, и такое отчаяние во мне, что сил нет. Она никогда не сможет переехать ко мне. Работа – хрен с ней, но у нее дочь-инвалид и больная мама. И я не смогу уехать туда – семья. Как мы были несчастны!

И было холодно, сыро, и с неба густо валил тяжелый мокрый снег – начиналась зима...

Когда бывает совсем тошно, я звоню ей. Нет, не поныть, не пожа­ловаться, а просто услышать ее голос. Удостовериться, что она – не сон, что она есть на самом деле. И услышать это горько-сладкое:

– Ангел мой...

Август, 2001

САМАЯ УЖАСНАЯ НОВОСТЬ...

Самая ужасная новость за прошедшую неделю: я, видимо, мазохист! К такому выводу меня подталкивают два факта: второй день у меня болит зуб, а я все не иду к доктору, и – я по-прежнему люблю женщин.

Ну, со вторым более-менее понятно – это по инерции, на рефлек­торном уровне. На днях я вдруг понял, что мне уже 46. Цифра 45 вос­принималась еще относительно оптимистично, но 46... Есть в ней что-то гнетущее. И четная к тому же. Не люблю четности, кратности. Двуличие какое-то, приспособленчество, готовность к слепому услуже­нию. Такая она цифра гнусная, 46, что кажется: пора прекращать со ста­рыми привычками. Не ходить, к примеру, по выходным в кроссовках, не волочиться за женщинами. Иначе, что люди скажут!..

И тут еще зуб. Болит, собака. С утра анальгин жую. А к доктору не иду. Вы спросите, почему? Отвечаю: зуб-то последний! Он мне дорог как память о беззаботной молодости. Бывает, открою рот перед зерка­лом, полюбуюсь им и вспоминаю, вспоминаю... Эх, было время! А док­тор возьмет и выдернет его. А вдруг память мою отшибет? Встречу вас на улице, вы мне: здравствуйте, Степан Петрович! А я: пардон, не имею чести... Впрочем, французский язык я тоже забуду, он ведь из моей мо­лодости. Кто Степан Петрович?.. И о чем это я?..

А, о том, что я мазохист. Хотя вот прислушиваюсь к зубной боли – нет, удовольствия никакого. Видимо, оно на уровне подсознания. За что мне такая судьба?! Нет бы, на старости лет патриотом стал!

На днях иду по «Полю чудес» и слышу. Дама в возрасте и длин­ном сером кардигане вещает перед двумя дамами в помятых лицах и одеждах:

– Не надо пить эти шкалики! Это американцы все придумали, и шкалики тоже, чтобы мы быстрей тут вымерли, а они нашу Россию зай­мут! Мы на нервах все вымрем, а они тут как тут...