Карл взошел на ступеньки, поздоровался со своим дядей и моей матерью, чмокнул Ариэль в щечку и спросил:
— Закончили?
— Идите, — сказала мать. — Я отвезу Эмиля домой.
Карл подал Ариэли руку и помог спуститься со сцены. Проходя мимо нас по проходу между креслами, он сказал:
— Домой возвращайтесь сами, ребята.
Мать и Эмиль Брандт остались на сцене, и у меня возникло ощущение, что она дожидается, пока ее сыновья уйдут, чтобы побыть с ним наедине. На ней были парусиновые брюки, синяя джинсовая рубашка и белая майка. Концы рубашки она завязала узлом на талии, как Джуди Гарленд в одном фильме про творческих людей.
— Фрэнк, — сказала она мелодраматическим тоном, — вам с Джейком лучше пойти домой прямо сейчас, если хотите успеть до темноты.
Джейк послушно, не говоря ни слова, развернулся и направился к выходу. Огни постепенно погасли, и зал погрузился в темноту. Я задержался на мгновение, чувствуя какую-то недоговоренность.
— Иди, Фрэнк, — сказала мать со сцены.
Я прошел следом за Джейком в вестибюль, освещенный лишь несколькими тусклыми лампочками.
— Мне надо в туалет, — заявил мой брат.
Я указал ему на дверь дальше по коридору.
— Туда, — сказал я. — Я здесь подожду.
Дверь в зал осталась открыта, а акустика там была превосходная. Моя мать и Эмиль Брандт увлеченно беседовали, стоя на сцене, и даже из вестибюля, где я дожидался Джейка, было слышно каждое слово.
— Она сочинила прекрасную вещицу, Рут, — сказал Брандт.
— Многому она научилась у тебя, Эмиль.
— У нее врожденный талант. Как у тебя.
— Она распорядится своим талантом гораздо лучше, чем я своим.
Я услышал, как на рояле одним пальцем сыграли простенькую мелодию, а потом Брандт сказал:
— Помнишь это?
— Конечно. Ты сочинил ее для меня.
— Подарок на твое шестнадцатилетие.
— А через два дня ты уехал в Нью-Йорк, даже не попрощавшись.
— Если бы тогда я знал то, что знаю сейчас, возможно, принял бы иное решение. Возможно, и с моим лицом бы ничего такого не случилось, и глаза остались бы на месте, и у меня были бы дети вроде твоих. Она так похожа на тебя, Рут. Я слышу тебя в ее голосе, я чувствую тебя в ее прикосновениях.
— Она обожает тебя, Эмиль. А я всегда буду тебя любить.
— Нет, ты любишь Натана.
— И тебя.
— Но по-другому.
— Да. Теперь по-другому.
— Он счастливый человек.
— И ты, Эмиль, тоже не обделен судьбой. Разве ты не видишь?
— Иногда на меня такой мрак накатывает, Рут. Такой мрак, что ты и представить не можешь.
— Тогда зови меня, Эмиль. Когда накатит мрак, зови меня. Я буду рядом, клянусь.
Во время их разговора я потихоньку переместился поближе к дверям и видел, что происходит на сцене. Оба они сидели на скамеечке перед роялем. Моя мать прижалась головой к левой щеке Брандта — той, что была обезображена плотными рубцами. А Брандт накрыл мамину ладонь своей.
— Я люблю тебя, — сказал он.
— Ты такой усталый, — ответила она, взяла его руку, нежно поцеловала ее и добавила: — Я отвезу тебя домой.
Она поднялась, и Эмиль Брандт поднялся вместе с ней. Он показался мне гораздо старше своих лет.
— Что это означает — шалава?
Джейк лежал у себя в постели. В комнате было темно.
— Ничего это не означает, — ответил я. Я тоже лежал в постели, заложив руки за голову и глядя в потолок, и размышлял о блондинке в красном купальнике, изо всех сил пытаясь представить себе ее груди в тот момент, когда она наклонялась над каменной глыбой.
— Это что-то плохое?
— Ничего.
— Та девица в карьере так сказала, будто это что-то плохое.
Для меня было неожиданностью, что Джейк запомнил это слово. О происшествии в карьере он не говорил ничего, разве только беспокоился, что Моррис Энгдаль может замыслить расправу. В какой-то мере я даже был рад. Я надеялся, что весь эпизод с шалавой вылетел у него из памяти. Оказалось, что нет.
Я хотел было увильнуть от его вопроса, но знал, что, если Джейку что-нибудь западет в голову, он не уймется, покуда всего не выяснит. К тому же я понимал, что он может обратиться за ответом к нашим родителям, а это грозило крупными неприятностями, поэтому в конце концов я решил рассказать ему правду. Насколько я сам ее понимал.
— Это девушка низких моральных качеств, — сказал я, пытаясь выразиться по-викториански, поскольку это звучало не так ужасно.
— Низких моральных качеств, — повторил Джейк. Потом немного помолчал и спросил: — А что он имел в виду, когда сказал, будто ее приходует богатенький мальчик?
При этих словах мне вспомнился случай, свидетелем которого я стал весной, когда вместе с отцом навещал одного его прихожанина, человека по имени Качмарек, владельца большой фермы с множеством живности. Пока мой отец стоял во дворе и разговаривал с Качмареком, я околачивался возле выгона, на котором паслись лошади. И тут чалый жеребец подошел к вороной кобыле и забрался на нее. Его член, размером с мое предплечье, полностью погрузился в кобылу. Когда случка закончилась, жеребец слез с кобылы и продолжил пастись, — как ни в чем не бывало.
Я попытался изгнать этот образ из своего сознания.
— Он имел в виду, что они милуются, — ответил я. — Ну знаешь, целуются, обнимаются.
