Ариэль поведала об этом во время ланча, когда все мы собрались за кухонным столом и ели горячие болонские сэндвичи с картофельными чипсами и вишневым „кулэйдом“.
— Отрадно слышать, — сказал отец.
Но мать была настроена скептически.
— Прямо так сразу? — спросила она.
Отец поставил стакан на стол и пожал плечами.
— Он говорит, Рут, что соприкоснулся со смертью. После такого человек может измениться до неузнаваемости.
— Когда мы говорили в последний раз, мне было ясно, что он по-прежнему борется с мраком внутри себя.
— Работа — вот что ему нужно, чтобы вернуть счастье, — убежденно возразила Ариэль.
Мать взглянула на нее.
— Ты так считаешь?
— Это сам Эмиль сказал.
— Можно мне еще сэндвич? — спросил я.
— Поджарь себе кусочек колбасы, — ответила мать.
— И мне тоже, — попросил Джейк.
Я бросил два кусочка на сковороду, которая все еще стояла на плите, и зажег конфорку.
— Не знаю, — проронила мать.
— Ты не знаешь его, — горячо произнесла Ариэль.
Мать метнула на Ариэль взгляд, какого я еще никогда не видел — колючий и злобный.
— А ты?
— Порой мне кажется, что только я одна и знаю, — продолжала Ариэль. — Он гений.
— Возражать не буду. Но в нем гораздо больше всего. Я знаю его всю жизнь. Он очень сложный человек.
— Не думаю, — стояла на своем Ариэль.
— Да?
Одно только слово. Словно кубик льда на голую кожу. Я взглянул на Ариэль, которая явно не собиралась уступать.
— Я переношу на бумагу историю его жизни, — сказала Ариэль. — Я знаю его.
Мать взгромоздила локти на стол, подперла подбородок ладонями, уставилась на Ариэль и спросила:
— И кто же такой Эмиль Брандт, скажи на милость?
— Израненный человек, — без колебаний ответила Ариэль.
Мать усмехнулась, но как-то холодно.
— Ариэль, милая, Эмиль всегда был израненным человеком. Он всегда был слишком непонятым, слишком недооцененным, слишком скованным из-за нашего здешнего провинциализма, и никак не получалось у него воплотить стремления, потребности и желания собственной самолюбивой души.
Джейк вылез из-за стола и подошел к плите. Наверное, решил держаться от греха подальше.
— Ты говорила однажды, что величие предполагает самолюбие, — парировала Ариэль. — И все-таки он не самолюбивый.
— Он просто великий? — Мать снова усмехнулась. — Дорогуша, ты такая юная. Тебе еще многому нужно учиться.
— Ты мне тычешь моим возрастом, как будто это какой-то недостаток.
— В некотором роде. Когда-нибудь сама поймешь.
Отец поднял руку, призывая к миру, но не успел он и рта раскрыть, как Ариэль гневно бросила матери:
— Я думала, ты ему друг.
— Я ему друг. И всегда была. Но это не значит, что я не вижу, каков он есть. У него полно изъянов, Ариэль.
— А у кого нет?
— Я видела его в таком мрачном состоянии, что сомневалась, вернется ли он снова к свету. Удивляюсь, что он раньше не пытался покончить с собой.
— Пытался, — сказала Ариэль.
Мать испуганно взглянула на нее.
— Откуда ты знаешь?
— Из его мемуаров.
— Он никогда мне ничего такого не говорил.
— Возможно, на то есть причина.
Глаза Ариэли сделались жесткими и острыми, словно железнодорожный костыль. Она резко отодвинула стул, собираясь выйти из-за стола.
— Ты куда? — насторожилась мать.
— Не знаю. Прогуляться.
— Ладно. Тебе нужно остыть. У тебя сегодня важное выступление.
— К черту выступление, — выпалила Ариэль, развернулась и вихрем вылетела из кухни.
Ариэль никогда раньше не ругалась, по крайней мере, подобными словами, и все мы оторопели от неожиданности. Наступила тишина. Только колбаса шипела на сковороде.
Потом мать отодвинула стул и поднялась, намереваясь последовать за Ариэлью.
— Не надо, Рут. — Отец взял ее за руку. — Пускай себе идет.
— Я не потерплю такого хамства, Натан.
— Она еще успеет извинится, Рут. Ты сама знаешь.
На нее сегодня много навалилось, на вас обеих.
Мать стояла, глядя на входную дверь, и ее рот напоминал шов, наложенный на лицо. Но вскоре она смягчилась.
— Ты прав… — Она взглянула на отца. — Ты прав.
А потом удивленно прошептала:
— Эмиль и раньше пытался себя убить…
Она вышла из-за стола и направилась в гостиную, а спустя мгновение дом наполнили звуки фортепиано.
