Оставшееся время мы сидели в тишине: я, замурованная во времени, и Арт, водивший кистью по пустым уголкам. У меня в голове не укладывалось, как эти яркие и хлесткие мазки отражали меня, такую тихую и молчаливую. Свой шедевр Арт закончил тем, что обругал бумагу, в одной руке по-прежнему сжимая кисть, а в другой держа… ревущий фен.
Объявив, что портрет наконец-то готов, Арт попросил меня закрыть глаза, пока он повернет мольберт. И когда он припечатал губами мой нос, я увидела себя.
Арт нарисовал меня до талии, как я была – в хлопковом халатике. Я так и думала – художник из него неважный. Волосы мои торчали в разные стороны, спутанные, точно куст орешника. Вместо лица – невыразительный яйцевидный овал молочного цвета, который мог принадлежать кому угодно, расчерченный бледно-синим и зеленым, с небольшим сжатым ртом и розовой кляксой вместо носа. Глаза тоже совсем не мои. У меня они прищуренные, но Арт изобразил их яркими миндалинами с чуть ли не кошачьим разрезом. Зато с цветом угадал – точь-в-точь мой грязно-коричневый. Сумбурные размашистые мазки, по-видимому, служили фоном: широкие полоски изумрудного цвета, напоминавшие папоротник. В портрете угадывался мой силуэт, но я невольно подумала, что Арт пытался передать то, чего во мне не было. Так-то я не возражала. Мне хотелось воплотиться в эти цвета.
Мы оставили портрет просохнуть на обеденном столе, закрепив края лентой, чтобы ватман больше не скукожился. Оставшийся день прошел в какой-то полудреме. Каждые несколько часов я поднималась на чердак проведать Нат, наполняя ее мисочку витаминным желе и жидким кормом; стоило мне вполголоса пощелкать языком и поцыкать, как хвост ее настороженно поднимался, и она вприпрыжку неслась за едой. Арт опять уединился в кабинете и вернулся только к вечеру задуть со мной свечи и отрезать кусочек торта. Мы прекрасно посидели вместе двадцать минут, сплетя ноги на диване, и за обе щеки умяли три четверти торта, рассчитанного на восьмерых – хихикая, точно малые дети, над тем, что подумали бы о наших аппетитах в «Истон Гроув».
Когда Арт тихонько поднялся к себе, я с улыбкой на лице зарылась в одеялах. С прошлого года многое переменилось. Я встретила Арта, и он открыл мне глаза на то, о чем я в жизни бы никогда не подумала.
В начале одиннадцатого я наконец взялась за коробку акриловых красок. Слева я разложила великолепную палитру, а справа поставила стакан с чистой водой. Перекатывая в пальцах кисточку, я вдруг подумала: Арт, наверное, так же теребит авторучку – может, и мама тоже вертела инструменты между большим и средним пальцами. Выпячивая подбородок и покусывая кончик языка, пока он не разбухнет, как вишенка. Волосы в мазках засохшей краски всех цветов радуги.
Пейзажи она любила больше всего.
В моих воспоминаниях она чаще всего с этюдником в руках смотрит в окно или берет меня с собой куда-нибудь за город, где (как считал мой неокрепший ум) нет ничего интересного. Низкие холмики – все сплошь строптивый камень и желтая пустошь, а из щелей топорщатся худосочные деревца, как дырявая изгородь. Никаких кустистых рощ или заснеженных гор, как в журналах. Я сидела рядом с ней за игрой или какой-нибудь книжкой, в упор не понимая, что она находит в этих панорамах. Она даже работала над ними без радости, как будто поправляя одну за другой невидимые ошибки, без конца вздыхая, цыкая и недовольно бормоча себе под нос, как если бы ей не нравился вид. В итоге написанная картина даже близко не напоминала природный прообраз. Иногда она сличала подлинник с картиной и плакала, а я тогда сжимала ее руку и спрашивала, почему она плачет, но мама молчала. Только жмурила глаза и вытирала мне лицо, как будто это я рыдаю.
У меня стояла задача попроще: обычный автопортрет.
Раз уж Арт не хочет, чтобы я тренировалась рисовать на нем, я буду работать над собой, наружностью совсем другого толка. Краски я для большей верности почти не разбавляла и начала с контура, постепенно прорабатывая детали. Я нарисовала темную окружность и замерла – кисточка в руке зависла над холстом. Когда доходило до внутреннего содержимого, я впадала в ступор. Наконец я начала небрежными мазками наслаивать краску. Волосы превратились в аморфное облако, а цвет лица, который я себе замешала, смотрелся так, как будто у меня сейчас сердце прихватит. Пришлось отдать Арту должное – он хотя бы попытался за счет голубого с зеленым добавить объема. А у меня лицо вышло плоское и размытое, как бежевая стена.
