Надолго меня не хватило, и в приступе отчаяния я убрала краски. Потом рассеянно взяла телефон и, раздраженная обилием уведомлений на экране, смахнула их все, даже не открыв. Прежде чем они исчезли, я заметила, кто прислал сообщения – Элеонора и Роза. От Обри ни слова. Уверена: забыть про мой день рождения она не могла, а значит, молчала намеренно – наверное, хотела что-то этим доказать. Но это все неважно. Вообще. У меня сейчас столько забот, что им этого не понять, а мне нужно сосредоточиться на этом доме – нашем личном пространстве. Арт. Нат. И я. Я выключила телефон и положила его на подлокотник кресла, а сама поднялась и сделала глубокий вдох.
Незадолго до этого, когда мы с Артом уплетали торт, он вставил мой портрет в деревянную рамку. Я прикладывала его то к одной стене, то к другой, пытаясь отыскать приют для этой версии меня. Но все было не то; я будто бы лежала, оголенная, готовясь лечь под нож, и каждая из стен напоминала мне стерильный операционный стол под фосфоресцирующей лампой.
Мама всегда была художницей.
Я помню ее такой. Ходила в комбинезонах, заляпанных несмываемыми масляными красками, руки вечно в мозолях, а под ногти набивалась высохшая краска. Она собирала с мира по кусочку и смешивала по собственному рецепту, создавая реальность, в которой я росла. Не помню, чтобы у мамы в жизни было много близких друзей, но тогда я не считала это странным. У нее была я, а противоречий хватало. Иногда я заставала ее за тем, как она болтает в душе сама с собой, или за обеденным столом, набрасывая новую картину. А если она видела, что я подглядываю, то говорила, посмеиваясь: «Ты главное будь в ладах сама с собой, моя девочка. Все имеют право на сладкую ложь».
Меня не беспокоило, что мама не окружает себя единомышленниками – ведь это не беспокоило ее. Это естественно, что с возрастом мы реже видимся с друзьями. Жизнь больше вертится вокруг
Раньше все было гораздо проще. Еще в университете скромная квартирка, которую мы с Обри снимали на втором-третьем курсе, вмещала для нас целый мир. В те дни она ходила с натуральным блондом до бедер и от любых предложений подравнять волосы только отмахивалась, хотя кончики на спине уже стали ломкие. Мы с ней тогда сошлись на почве любви к рубцам с потрохами, пошлейшим мыльным операм и книгам о былых временах еще до нашего рождения. Мы рассекли себя заживо и сшили воедино, разделив на двоих все, чем мы жили, – паразитарный образ жизни студенческих лет. Бок о бок мы карабкались по мировой лестнице, убежденные в своей индивидуальности, которую (о чем мы раньше не подозревали) внушали нам друзья. Мы вешали китайские фонарики и плакаты «Люди или планета?», «Извещение о выселении землян», которые нам раздавал студенческий совет, а недостающую мебель заменяли подушками и дешевенькими флисовыми пледами.
Правда в том, что люди стали мне безразличны, и в то время, как однокурсники ходили на вписки или сходки студенческого отряда охраны, мой мирок все сужался. А в этом океане увядавшей кожи и обеспокоенных голосов я была
Обри никогда не нравилось то, чем она занималась. «Зачем вообще нужна социология? Все ради навыка работы с людьми – какой дебилизм!» – ныла Обри. Она то думала начать все сначала и попробовать себя в английской литературе, то проводила пальцами по лицу и сокрушалась, что не занялась биологией или музыкой. Каждый день играла на акустике и резким с хрипотцой голосом пела в стиле кантри про любовь, пожарников и французские тосты. Иногда она говорила, что сама их сочинила, а потом смеялась, когда я ей верила. Но часто оставляла на журнальном столике открытые, исписанные черными чернилами блокноты со стихами обо всем, начиная с сексуальных пристрастий ее бывшего до любимого сыра (всегда бри). Иногда я подпевала, бормоча старые мантры на ее музыку.
