С мамой мы созванивались в начале недели, и она сказала, что отдыхает – расслабляется и наслаждается видом. Но в ту пятницу, когда я позвонила в дверь, и она подошла открывать, правда вышла наружу. Мама, будто привидение, опиралась посиневшей рукой о косяк. Она шаталась, будто пьяная, и вся припухлость со щек у нее совершенно истаяла. Она стала по-детски маленькая, старенькая и костлявая.
Мне резко поплохело.
Я перешагнула следом порог и ощутила – даже запах в доме изменился. Воздух был спертый, тошнотворно сладковатый. Она уже сидела в гостиной на своем желтом стуле, уронив голову на колени.
Сказала, началось все как будто с простуды.
А когда простуда растянулась на месяц, подумала, что это у нее, наверное, сенная лихорадка развилась от сидения на болотах. Она закупила все лекарства, которые смогла купить без рецепта, но, когда и те не помогли, а у нее уже не отхаркивалась мокрота, она решила переждать болезнь в своем уютном кресле. Прошел еще месяц, пока она по телефону записалась в клинику. Выяснив, что у нее рак легких в четвертой стадии, она вернулась домой в то бархатное кресло и больше практически не выходила. Просто сидела, наслаждаясь видом.
Она ни дня не отходила на химиотерапию или любые другие процедуры, твердо решив дать телу сделать свое дело. Она настаивала, что не собирается до конца своих дней «блевать в кухонную раковину», и как ей вздумается, так она и сделает. Мы поругались. Я поверить не могла, что она скрывала это от меня, а ее вывело из себя, что я тут смею раздавать советы, хотя сама (цитирую) «еще мира толком не видала из своей скорлупы». И все это время, пока я кричала, а мама орала в ответ, она ни на секунду не выпускала из рук сигарету. До последнего была верна своей убийце. Я пыталась выбить сигарету у нее из рук, но мама отпрыгнула и зашипела на меня: «Хочешь нас обеих угробить?»
В университет я вернулась точно по плану – два дня спустя. Но мама и не думала меня останавливать. Она хотела, чтобы я уехала. Когда я уезжала днем в воскресенье, она лежала в постели, обложившись кучей журналов, которые ей доставляли сколько я себя помню, только раньше у нее не находилось времени их читать.
Она небрежно махнула рукой на прощание:
– Езжай, мне наконец-то весело. Услышимся через неделю.
Но она мне так и не позвонила. А я не позвонила ей. Раз она скрывала от меня что-то настолько важное, я сняла с себя ответственность, как бы вернув ей этот секрет.
Обри потом несколько месяцев меня поддерживала, всегда была готова выслушать и даже помогала искать информацию о перспективах для раковых больных, хотя мама мне и так уже рассказала, что ее ждет. Но мы ведь до последнего в это не верим?
Умерла она на следующий год в июне, на руках у сиделки Мойры. Маме пришлось поставить шунт, отсасывавший накопившуюся жидкость, и со временем ей все больше нужна была помощь: от приготовления утренней овсянки до того, чтобы поднять с постели голову. Коренастая и жилистая Мойра была женщина боевая, руки худые и быстрые, как лезвие ножа, но двигались они всегда мягко и медленно, словно наученные пролетать сквозь стаю птиц, не спугнув их.
Под конец я часто говорила с Мойрой по телефону, но увидела ее вживую только в тот день, когда приехала взглянуть на маму, пока ее не забрали. Я смотрела на нее, лежавшую в постели, но не могла узнать. От тела, обнимавшего меня, если я упаду, и утешавшего в трудностях, уже ничего не осталось. Волосы ей расчертила проседь, а кожа так блестела, будто последние недели она только и делала, что принимала солнечные ванны в саду. Помню, смотрела на нее и думала, что
Природой так задумано, что ребенок переживает смерть родителя. Но как же это жестоко. Ведь умирает целая эпоха. Вместе с мамой умирает часть тебя, где ты еще молод и все у тебя впереди. Та версия тебя, которая могла стать кем угодно. Смерть забирает ваши общие воспоминания: когда их больше не с кем разделить, они все равно что вымышленные. Тебе остается только то, что ты сделал сам; и может, у кого-то накопился приятно увесистый багаж. Но я – только-только вылупилась из яйца. Я еще ничего не успела – просто читала, училась и торчала дома с Обри. Видела жизнь разве что через 38-дюймовый экран. Я понятия не имела, куда идти и чем заниматься. Мама всегда была моим солнцем, а я – ее спутником, и находила путь обратно к свету, как бы далеко ни заплутала.
В то лето, когда мама умерла, я сняла квартирку в округе, чтобы далеко не ездить в ее домик разбирать картины с пожитками, пока собственник не заселил новых жильцов. Он выделил мне на это три месяца – в счет того, что мама прожила там двадцать два года.
