Аренда квартиры с двумя спальнями истощала наш студенческий кредит подчистую, так что связь с окружающим миром мы поддерживали через телевизор. Выбирая между бедностью и расширением круга знакомств, мы выбирали бедность. Мы вместе хохотали над идиотскими телефильмами, разводили руками и ахали под старые документалки о природе, смотрели новости в тот день, когда Национальная служба здравоохранения ради возмещения ущерба официально заключила договор с частным учреждением. Я все еще частично помню скорбную речь исполнительного директора НСЗ, проливавшего крокодильи слезы. «Сегодня честь профессии велит нам отворить свои двери для нововведений», – а потом что-то в духе: «Мы находимся в безвыходном положении. Жизнь на земле получила уведомление о выселении. Этот договор, – он указал рукой на только что подписанную им бумажку, – спасет множество жизней. Инженерия. Изобретательность. Предпринимательский опыт. Вот что спасет НСЗ. Мы все достойны спасения». После чего глава неназванного частного учреждения, гладко выбритый мужчина в твидовом костюме, с виду слишком молодой для таких мероприятий, подошел к микрофону.
Обри посмотрела на меня, закусив локон светлых волос.
– Это же не тот, который делает белок?
Мужчина в твидовом костюме свысока улыбнулся прессе. «Мы намерены не только вернуть былую славу Национальной службе здравоохранения, но и делиться своими ресурсами до победного. Чтобы каждый мужчина, каждая женщина и новорожденный ребенок смогли перебороть этот мир».
Тогда казалось, это все не про нас. У меня ведь даже переломов не было. И хотя я ни за что не призналась бы Обри, я все еще была мягким, ранимым ребенком. Не было во мне ни малейшего духа соперничества. Я знала только счастье сидеть на диване, иронизируя над сатирическими мыльными операми и заедая их дешевой пиццей. А будущее подождет.
Обри оказалась более дальновидной; она наметила себе аж несколько жизней. А я, в своем духе, не могла определиться, чего хочу, но меня это не сильно волновало. Многие мои знакомые в таком же положении, хотя и не сказали бы этого вслух, были весьма не прочь унаследовать бизнес родителей. Беззаботная жизнь, которая к тому же сразу окупалась. Я и сама подумывала вернуться после выпуска домой и потихоньку заниматься с мамой живописью, помогать ей с инструментами для пленэров в долгих поездках. Когда я поделилась этим с Обри, она сразу же начала воображать себя вместе с нами.
Еще до встречи с моей мамой она уже была без ума от одного
Той ночью мы еще долго сидели впотьмах на улице и вдруг увидели полевку, которая подкапывалась под забор к трясине, где раньше протекала река. Как три горы, мы окружили ее, не дыша и одергивая друг друга, чтобы никто не двигался. Мышка застряла между двух камней, и только хвостик торчал из щели, словно щупальце.
– Она еще живая? – спросила я. – Она какая-то странная.
Мама наклонилась вперед, отхаркнула мокроту и показала коротким пальцем на хвост.
– Так не должно быть. Вон, смотри, полоска на хвосте. – Она выпрямилась и закашлялась, прикрыв рот рукой. – Я понимаю, что они пытаются восстановить популяцию, но любой дурак увидит, что они уже не те.
Где – то между вторым и третьим курсом я добывала несколько лишних фунтов, подрабатывая в Йоркском кафе, по большей части проливая напитки и путаясь в чеках, так что домой я ездила редко. Конечно, я звонила маме по телефону, но была занята другими вещами, как, собственно, и она. Эти звонки не длились долго, а темы для разговоров иссякали, даже не начавшись. Раньше мы всегда были вместе, но теперь я наслаждалась свободой. Мы созванивались все реже и реже, и мамин голос в трубке становился все тише, как будто она на полной скорости от меня отдалялась. А я принимала ее как должное – все думала, вот придет мое время остепениться, и я сяду на тот самый поезд, приеду, и тогда мы посидим вдвоем, как в прежние времена.
На третьем курсе я решила сделать ей сюрприз и нагрянула домой в ноябре. Я не была там месяцев восемь.
