Как только все было продано или пожертвовано на благотворительность, я устроилась в один ирландский паб официанткой и проработала там несколько месяцев, прежде чем попасть в «Стокерс». Случилось это как нельзя более удачно по двум причинам: официантка из меня ужасная – я вечно путала заказы, роняла стаканы и периодически витала в облаках. Иногда меня приводили в чувство, резко тряхнув за плечи, или я вдруг сама замечала, что зависла над раковиной или над готовым заказом, который уже начал остывать.
И хотя работа в страховой компании была чисто менеджерской, меня привлекли нормированный день, стабильная зарплата и три-четыре простеньких задачки на повторе. Мне даже в голову не приходило, что подобная работа – не для всех, пока двое новеньких не ушли через неделю безо всякого предупреждения, а оставшиеся трое протянули только месяц – но и то со скорбными лицами.
Между этими двумя работами я не виделась с Обри аж несколько месяцев. Она вернулась домой в Инвернесс, куда я сама когда-то надеялась переехать к маме. Мы все еще каждый день переписывались, но это даже к лучшему, что ее не было рядом. Я круглые сутки только и делала, что занималась делами, мне претила даже мысль о том, чтобы притормозить и обсудить это с ней. Ни за что. К тому же тон ее сообщений как-то переменился, и по ним я не всегда могла узнать ту Обри, в которой так нуждалась. Она частенько присылала мне цитаты с непонятных политических порталов и ни с того ни с сего задавала разные вопросы про животных, про душу и даже про искусственный интеллект, но если честно, меня все это не трогало. Теперь-то уж какая разница? Если посмотреть со стороны, белка на дереве – всего лишь белка, и не важно, рождена она или сшита по кускам. Нам ее все равно не достать. Обри размывала границы действительности научной фантастикой, но меня все слишком удручало, чтобы очертить свои границы, и я из вежливости отвечала ей недоуменными смайликами, чего, как мне казалось, она и ждала. Но со временем я стала просто помечать ее сообщения как непрочитанные и убирать телефон с глаз подальше.
К Рождеству того же года ей приелись холмы и бухты, Обри снова захотелось выйти в свет. Она сняла квартиру в десяти минутах езды от моей и устроилась на полную ставку в музыкальный магазинчик наподобие тех, куда спускаешься по ступенькам в подвал за старыми пластинками или подержанными патефонами. Она туда сразу же вписалась – даже приносила на работу гитару и настраивала ее за прилавком.
Сперва она настойчиво звала меня повидаться, но у меня не было времени, и мне пришлось не раз ей твердо отказывать на постоянные настырные приглашения, чтобы она привыкла уважать мой распорядок. Но прошлое все равно не вернешь. Обри изменилась. Не знаю, что так на нее повлияло – полгода в Инвернессе или что-то еще, но она стала назойливо склонять меня попробовать что-то новое, навязывать мне новые знакомства и всячески выталкивать из «зоны комфорта».
Однажды она даже забронировала нам горящую поездку в Эдинбург, не сказав мне ни слова. И отель, и билеты на поезд. Все. Там мы, по ее замыслу, занимались бы зорбингом – это когда ты катишься с пригорка в надувном шаре. Когда она мне рассказала, я обомлела – так и сидела, пока с моей вилки сползали спагетти. После паузы, в течение которой она самодовольно и победно (в этом я не сомневаюсь) ухмылялась, я сказала: ничего не выйдет. Я не могу в последнюю минуту отменить свои планы. Она покачала головой и все равно поехала, просто взяла вместо меня другую подругу. Я провела выходные дома одна, и мне никто не писал. Это было долгожданное время, когда я могла побыть в одиночестве, – все как я себе наметила, от и до.
Безрассудство Обри меня немного тревожило. Она так сосредоточилась на периферии, что не замечала ничего перед собой. Верите или нет, но порой мне казалось, что
– Ты к ней ходила? – медленно произнесла Обри. – Туда?
Мамин прах давно смешался с песком нортумберлендского побережья. Я пошла одна, и насмотревшись на неспешно набегавшие на прилизанный песок волны, без всяких церемоний опустошила урну на песчаный бархан. Уже через пару секунд я не могла сказать, где кончался пепел и начинался песок – с ракушками и битым стеклом. Я достала из кармана последнее мамино перышко и покрутила его в пальцах, а потом отпустила. Оно не воспарило в воздух, как я ожидала; его тихонько волокло по пляжу порывами холодного ветра, но далеко так и не унесло. Я развернулась и пошла назад к машине.
– Нет, – ответила я. – Ее там нет. – Они забрали все полезное, что от нее осталось. А я развеяла только убившую ее заразу.
