Сотрудники траурного отдела никогда не говорили, куда пойдут донорские ткани, но всегда убеждали, что смерть близкого послужит доброму делу. Говорили подумать не о теле, а об улыбках и любви, которые оно принесет. Но в папках с информацией, в которые заглядываешь только много дней, а то и месяцев спустя, можно прочитать тревожные намеки на то, что большая часть донорских тканей попадала далеко не к нуждающимся. К тому времени НСЗ уже погрязла в услужении зачаточной версии «Истон Гроув» и горела желанием нажиться на побочных продуктах исследований.
Обри взялась читать документацию раньше меня. Она разложила все бумажки по полу и, щурясь в тусклом свете, ползала вокруг них на коленях. Подперев лицо кулаками, она вчитывалась в слова, и тут я увидела, как она одними губами прошептала: «Вот дерьмо».
В тот момент я говорила по телефону с маминым арендодателем и начала нести всякую чушь, чтобы от него отвязаться, как вдруг Обри начала сгребать бумаги в кучу и запихивать в коричневый конверт. Его она закинула в коробку из-под обуви к остальным документам. Я повесила трубку – и Обри так ослепительно мне улыбнулась, что я просто обязана была узнать, что ее так задело, раз она мне соврала.
После ее ухода я достала конверт и обнаружила, что ни одна частичка мамы никого еще не спасла. Все, что бегло выскоблили у нее из живота, разослали по частным учреждениям для исследований в области генной инженерии. Ни слова об изучении онкозаболеваний или
На удивление, тот факт, что мамины органы не продолжают жить в ком-то другом, меня совсем не огорчил. Я даже испытала облегчение. Приятные мурашки побежали по спине. Я была рада, что мамины почки не подчищали чужие проступки, а ее глаза не смотрели на мир по-другому, предавая собственное прошлое. Я предпочитала более надежное, стерильно чистое решение. Оно хотя бы ощущалось как конец.
Мое молчание встревожило Обри, так что познакомить меня с Розой и Элеонорой было скорее частью стратегии. Вдруг новые лица меня расшевелят. Можете представить ее удивление, когда она увидела, что я и правда повеселела. Мне нравилось, что в их глазах я пока что темная лошадка. Вчетвером мы разговаривали, как в вакууме. И те вещи, что мы обсуждали за столом, имели значение только здесь и сейчас и никогда не потрясли бы мир. Для меня это было большим облегчением. Что бы я ни сказала, я могла предугадать ответ с достаточной точностью, чтобы направить диалог в желаемое русло.
В тот день рождения, который я провела с Артом, мой тридцать второй день рождения, впервые никто из них не пригласил меня поужинать или выпить. Не считая давешней враждебности Обри, я могла только гадать, почему мне не писали Роза с Элеонорой – может, из-за Арта или даже из-за Нат. Но мне почему-то не было грустно, наоборот, я чувствовала себя раскрепощенной – в кои-то веки я не шла на поводу у других. Теперь я задавала тон.
Вскоре после дня рождения мне приснилось, как мы с Артом копаем яму прямо посреди газона на заднем дворе.
Как только наши лопаты коснулись земли, она начала проседать, засасывая нас, как зыбучий песок. Тогда мы бросили лопаты и стали карабкаться по обрушавшимся камням и глыбам, загребая руками целые комья грязи. Когда я обернулась посмотреть, как там Арт, я увидела, что он благополучно выбрался наверх с другой стороны воронки, но теперь между нами выросла бездна. Сложив ладони в рупор, он кричал, чтобы я прыгала ему навстречу – видимо, потому что на его стороне сада стоял наш дом. И хотя Арт находился метрах в трех от меня, голос его доносился издалека, так что я даже слышала эхо, как будто он кричал с другого берега огромного озера.
Только я решилась на отчаянный прыжок, как воронка вся натужилась и отрыгнула нос огромной белой ревущей коровы. Она мотала головой вверх-вниз, высвобождаясь из жижы, и выдувала из ноздрей шматки грязи и длинных липких червей. Последний рывок, и весь ее гигантский остов вырвался из-под земли одним усилием хилых ног.
Встав поперек воронки, она закрыла собой весь газон, и Арт пропал из моего поля зрения, а гулкое фырканье коровы заглушало его крики. До ужаса напуганная, я зачарованно смотрела на лоснящиеся волосы, завитками ниспадавшие ей на глаза и свисавшие с замызганного грязью необъятного живота. Как же мне хотелось провести по ним рукой. Корова приподнялась на копытах и не спеша повернулась к самому дальнему углу сада. Я прижалась спиной к забору, освобождая проход, и глядя ей вслед, вдруг осознала, что не видела вымени. Смотрелось это так неестественно, что я задумалась: а корова это или нет? А что, если это другое животное в обличье коровы?
