До самого «Истон Гроув» я не могла отвести глаз от дороги, каждые пару минут мне чудились зверьки, бросавшиеся из тьмы под колеса. Но даже ради них я не могла притормозить, и когда я вспоминала, что нужно дышать, воздух обжигал мне глотку, как горькая микстура.
На входе нас встречали четверо сотрудников в белом, а рядом стояла металлическая каталка наподобие тележек из нержавейки, на которых девушки развозили по офисам чай, только длиннее. Мужчина в красном галстуке взял Нат из рук Арта и положил ее на каталку. Сбоку на нас налетела стая белых халатов, и все они пристроились к ней каждый со своим инструментом, как пловцы-синхронисты. Откуда ни возьмись, вышла девушка-консультант и размеренным бархатным голосом предложила нам молочного чая. Я заметила на ее лице плотный слой макияжа, плохо перекрывавший темные полумесяцы у нее под глазами. И лицо было какое-то липкое. Я все еще стояла в зале ожидания, когда нам принесли чай – такой горячий, что от него шел пар, – в тончайшем фарфоре, расписанном миниатюрными розовыми букетами.
Дело близилось к полночи, и остальные люди в зале ожидания тоже пребывали в состоянии потрясения. У мужчины напротив, в кожаной куртке, голова дергалась из стороны в сторону, а рукой он то и дело резко сжимал ляжку. Через пару сидений от нас в том же ряду сидела пожилая женщина в изношенном костюме и все время пялилась в потолок. Она сняла туфли и все время проводила руками по волосам, что придавало ей вид человека, порядком повисевшего вниз головой. Потолок был раскрашен нелепейшими карикатурами птиц, какие я только видела. Крылья недоразвиты, длинные шеи неестественно выгнуты. Некоторые чуть в узлы не завязаны. Даже смотреть на это было противно.
Арт уронил голову на руки, массируя кожу, чтобы хоть как-то собраться. Но что меня расстраивало больше всего: неспешная, скользящая походка персонала – как будто весь мир подождет.
Со стороны обстановка казалась до боли знакомой, все эти сидящие и стоящие мертвецы. Только в прошлый раз приемная была темная, с потертыми занавесками, а на спинки стульев просто накинули мешковину. На журнальном столике – вазочка с ароматическим сухоцветом, от которого ничем не пахло. И журнал трехлетней давности, с заголовком
В ту ночь Обри сидела рядом, сжимая мою руку все сильнее, стоило мне попытаться ее отпустить, и неутомимо заглядывала мне в глаза, как только я поднимала взгляд. Я отчаянно отстранялась, потому что всякий раз, когда лица наши встречались, ее глаза пронизывали меня насквозь. Как будто она говорила этим взглядом: «Я понимаю, что ты чувствуешь, правда», но она не понимала. Не до конца. Если бы не она, я, может, заметила бы, что происходит с мамой, до того как она одной ногой стояла в могиле. И предотвратила бы это. Могла бы выгадать еще немного времени.
Но даже после маминой смерти я цеплялась за Обри, мне нужен был теплый кокон ее кожи, и я пряталась в нее, как улитка в старую раковину, с головой. В тот день Обри стала моим голосом: отвечала за меня и каждый раз окликала, когда я начинала выпадать. Она указывала, где ставить подпись, чтобы взыскать мамино имущество, и стояла до победного, на что мне не хватило духу, когда речь зашла о передовых технологиях донорства – о полном извлечении костного мозга для дальнейшего хранения. И пока я сидела над каждой страницей, бесконечно перечитывая одни и те же слова, она наотрез отказалась, а потом добавила: «Ей это не нужно. И хватит об этом».
В итоге я все-таки подписала согласие, и Обри именно его потом засунула в обувную коробку. Наверное, кто-то из служащих подсунул мне его вместе с кучей других документов, чтобы уладить все без лишних хлопот. Не знаю, как бы я поступила, если бы знала, куда это пойдет. Но тогда все было иначе. Мама для меня – это то, что она говорила, чем жила и что делала. Ее не вырастишь в пробирке. Я так это себе представляла: безликие люди в белых халатах, в латексных перчатках выращивают почку или желудок просто потому, что могут. Заставляют их биться и приплясывать в колбах, чтобы узнать, сколько они будут корчиться, если их не кормить. Мамины органы вырастут с врожденым пристрастием к торфяному дыму, виски и скипидару, а пальцы так и будут чесаться взять кисть, окунуть ее в краску и что-нибудь намалевать.
Тогда для всего этого было слишком рано.
