Приходя домой с работы, я не выключала телевизор до самого сна, хотя ни разу не досмотрела ни одно шоу до конца. Я уже не умела, как раньше, уйти в них с головой. Персонажи все казались надуманными пустышками, и я отвлеченно ковыряла ногти или дергала за распустившиеся ниточки на одежде. Иногда телепрограмму неожиданно меняли, и обычные шоу заменяли полнометражными фильмами об исследованиях «Истон Гроув». Еще год назад я бы упоенно их смотрела, а может, даже конспектировала. Но единственное, что я оставляла в памяти, – это остекленевшие глаза у «звезд» программы, их руки, добела сжимавшие колени. И то, чего они не договаривали. Искала взглядом кандалы под столом или тень нависшего кукловода. Как только акцент перемещался на ovum organi, я сразу переключала канал. Это было выше моих сил.
Ну, нет. Взбодрить меня мог только выпуск новостей.
Как-то вечером того ноября я сидела на диване и смотрела очередную сводку экстренных новостей, массируя лопатки Нат. Анонс раскрутили по полной, и реклама шла во всех перерывах между вечерними шоу.
Когда пришло время, диктор еле сдерживала радость. Она вся расплылась в улыбке и по мере развития сюжета водила пальцем по планшету.
– Новое развитие получила инициатива «дар жизни».
Как-то странно квохча, она пояснила, что новая программа была сегодня официально запущена, и теперь пожилые люди с неизлечимой болезнью могли пожертвовать свои органы на замену или про запас молодым. Такие «индивидуумы в расцвете сил» должны быть «совместимы» с донорами и состоять с ними в кровном родстве, а доноры взамен получали бонус на финансирование похорон и прочих нюансов. Если трансплантация подразумевала смертельный исход или донор умирал в течение шести месяцев, ему предлагалось передать кому-то по желанию дополнительный бонус.
Эту систему то и дело использовали последние несколько лет, но только сейчас ее легально утвердили. Дикторша с одышкой переключилась на интервью с самодовольным чиновником и бесхребетным главным управляющим НСЗ, после чего запустили ролик с ликующими семьями на фоне местных больниц под неестественно ярким солнцем, от которого их кожа так и сияет. В репортаже не уточнялось, принадлежат ли больницы, перед которыми вздымают руки молодые люди, «Истон Гроув», или это одна из новых организаций, появлявшихся по всей стране, но я совершенно точно уловила подозрительный бронзовый отблеск на самых отглаженных лацканах.
Я ощутила привкус желчи во рту.
И хотя я могла оценить по достоинству значение баланса между новым и старым, но можно ли в своем уме отступиться от собственной жизни? Даже если тебе скажут, что конец уже близок, каково это – опустить руки?
Среди чиновников и счастливых семей интервью давала еще одна женщина лет шестидесяти, которая ратовала за принятие закона. Как по мне, она совсем не выглядела больной. Глядя прямо в камеру, она четко произнесла: «Для нас это возможность передать что-то поистине ценное. Кому-то не довелось иметь детей, а так частичка нас и дальше будет творить добро, даже после нашей смерти. Кто знает, сколько подвигов мы еще совершим? Остается только надеяться, что наше наследие используют с умом и будут нас за это помнить». За ней покачивался белый плакат с красной надписью «Возьмем судьбу в свои руки». Глядя прямо в объектив, женщина сказала:
Я наклонилась и уткнулась лицом в полысевшую спинку Нат; она по-прежнему линяла. Она сбросила почти весь мех на боках, и под остававшимся пушком проглядывала плотная сияюще-розовая кожа. С тех пор как Арт сказал, что ему нездоровится, я взяла привычку держать Нат рядом с собой и периодически проверяла ее мягкие пальчики – только прорезавшиеся из бутонов на лапках, – и задние лапки на предмет недостающих пальчиков, а потом водила ей руками по спинке и животу в поисках швов или шрамов. Я зарывалась пальцами в ее шубку, и в руках у меня оставались клоки серой шерсти. Мы обе менялись, привыкали друг к другу. Она смотрела на меня снизу вверх глазами Арта, и я чмокала ее в лоб.
Вечерами только Нат и составляла мне компанию. Раньше я не была такой домоседкой: ездила на дни рождения, прощальные вечеринки, юбилеи, бегала с коллегами выпить кофе и поболтать после работы. Теперь уже не вспомнить точную дату, когда все так переменилось и весь мой запал всецело замкнулся на себе. Куда запропастились все эти знакомые? Как так вышло, что они разбежались, а я даже не заметила?
До Арта я и не задумывалась, что такое «любовь» и в чем она заключается. Но это еще не значит, что я ничего такого не испытывала. И тут в игру вступает Люк. Его улыбка озаряла комнату, и люди тянулись к нему, потому что чувствовали, что он способен ободрить и успокоить. Но стоило им подойти, как Люк начинал запинаться, слишком скромный и стеснительный, чтобы понять, что они в нем находят. Он был высокий и всегда сутулился, пряча лицо под бахромой кудряшек. Слова его обрушивались шквалами, как будто он тебе в ответ вырывал из груди еще трепещущее сердце.
Со мной же он не заикался. Никогда.
