Прости нас, Нат полностью

Больше он об этом не заговаривал, но продолжал терять вес. Порой я его заставала за тем, что он сидел и просто яростно массировал себе виски и крылья носа. Я спрашивала, может, у него аллергия на линьку, но он судорожно замотал головой. Наверное, ему виднее, раз он вырос на ферме. Может, он сам загонял себя в рамки, чтобы продуктивнее работать. Практически не выходил из кабинета, разве что поспать и поесть, но сидел на кухне от силы пару минут и, не говоря ни слова, снова мчался наверх с набитым ртом и тарелкой в руках. А стоило мне попросить его побыть со мной, поговорить хоть немного, он как с цепи срывался и упрекал меня, что я не принимаю его всерьез.

С тех пор, как в доме воцарилась Нат, прошел месяц, и нужно было как-то срочно прекратить происходившую у меня на глазах метаморфозу. Небо за окном все тускнело, и красное осеннее сияние подсвечивало верхушки деревьев. Как-то я сидела на кухне, листая телеканалы, а у меня в ногах лежала, свернувшись калачиком, Нат. И тут из кабинета показался Арт. Я подошла к нему и потащила за запястье к дивану. Не говоря ни слова, он покорно следовал за мной, не подавая даже намека на протест.

Я посадила его рядом, чтобы мы вплотную прижимались бедрами. Поцеловав его прямо в губы, я прошептала:

– Тебе приятно?

Глаза у него расширились, и губы чуть приоткрылись. Кончиком языка он лизнул зуб. Я опять его поцеловала и повалила на диван, усевшись ему на колени.

– Ну что, чем займемся? – проворковала я, накручивая его волосы на палец.

Интересно, мое отчаяние сильно бросалось в глаза?

Арт смотрел на меня, как будто потерял дар речи. Я наклонилась к нему, скрыв наши лица под шатром из темных кудряшек.

– Я тебя похищаю.

Он явно был в ужасе. Но это ведь игра. Всего лишь игра.

Он оттолкнул меня и сел, вытянув руки перед собой, как будто говорил мне: «стой». И потом еще с минуту подбирал слова.

– Я сам не свой, Нора. Прости, но я не могу.

Он заправил выбившуюся прядь волос мне за ухо.

– Мне сегодня как-то нехорошо.

Он выглядел совсем разбитым. Я внутренне торжествовала. Дело не во мне. Он обхватил рукой затылок.

– Даже думать не могу. Я слышу в голове два голоса и не могу понять, какой из них мой и какой из них прав. Совершенно не могу сосредоточиться, и меня это убивает.

В горле у меня застрял смешок, но я его подавила и нахмурила брови. Разговоры по душам тоже сплачивают. Я верну его к жизни. Я погладила его по голове, и волосы на ощупь оказались мягкие и тонкие, а не засаленные, как я ожидала. Я опустила его голову себе на колени, и он во мне растворился, словно забыл, что я отдельный человек, а не его рука или нога. Лицо мое все это время выражало беспокойство, и только краешком сознания я пыталась понять, почему мне все равно. Мне даже было приятно, что он размяк и забылся у меня на коленях. Я только переживала, как бы он со всем не расклеился, чтобы обойтись без официального вмешательства. Я и сама со всем справлюсь. Горячий бульон. Одеяло. Витамин С. Ибупрофен. Лишь бы не узнали в «Истон Гроув».

Если они хоть что-то заподозрят, то все, пиши пропало.

Интересно, как бы все сложилось, если бы я просто с ним поговорила или за волосы вытащила вон из кабинета, невзирая на плотно закрытые двери.

Когда снаружи все затихло, я отправила Арта в постель, а сама пошла выключить лампы. В последнюю очередь я зашла в кухню и, опустошив наши бокалы в раковину, пристально осмотрела растения, расставленные мной на подоконнике перед Новым годом. Они стали сухие, как солома, а листья все зачахли и потемнели. Ствол моей юкки затвердел, как берцовая кость. Может, удобрений не хватало. Сплошные химикаты. Я как будто масла подливаю в огонь.

В центре стоял суккулент от Обри, который все еще цеплялся за жизнь своими листочками, хотя их значительно поубавилось. Арт, наверное, выбросил их и не стал мне ничего говорить.

Я перевела взгляд с этого могильника на сад. Комнатный свет не доставал далеко и освещал лишь траурные колокольчики. Вдали на месте сада зияла пустота, хотя я еще могла различить в самом конце у забора очертания ягодного кустарника, тянувшего к дому ветви, как руки. Неважно, сколько я его обхаживала с механическим секатором: торчавшие конечности всегда отрастали – и тянулись в пространство, пытаясь за что-нибудь ухватиться.

Я подружилась с телевизором. Ведущим прогноза хорошей погоды и программы новостей можно было доверять, даже заранее прописанный жесткий сценарий согревал душу. Чистый эгоизм, можно это все заглатывать часами, причем безвозмездно. Никакого притворства.