Даже когда мы в первый раз заговорили у барной стойки. Разгоряченная и осмелевшая от выпитых маргарит, я подошла, слегка покачиваясь, к его друзьям, но так, чтобы быть у него на виду, и стала танцевать, вскинув руки в воздух, стараясь, как могла, сравняться с его сиянием. Друзья его отвернулись и засмеялись, но не Люк. Он смотрел на меня с невозмутимым видом, прячась под челкой. Я дала себе волю, взмахивая запястьями и выбрасывая по очереди плечи. Меня не волновало, где мои друзья и смотрит ли кто-нибудь, – я бросила все силы на то, чтобы ему доказать: я могу сиять не хуже него. Понемногу он заулыбался, как будто наконец что-то понял. Я ощущала себя фонарем в маяке: «Я тут, я тут». То, что случилось потом, осталось в моей памяти как сцена из фильма: он опустошает бокал, ставит его на стойку и пробирается сквозь толпу, чтобы взять меня за руку. Все это время он не спускал с меня глаз, впустив меня за занавес, где он хранил свои секреты.
Я не чувствовала, что получила приз, – скорее, я приоткрыла дверь. И весь зал, темный, обшарпанный, с замызганными постерами и облупившейся штукатуркой, вдруг ожил и заиграл новыми красками. Затрепетал от каждого касания танцующих незнакомцев, от каждого хруста битого стекла под ногами.
Не знаю, сколько мы так стояли, смотря друг другу прямо в душу, но в конце концов он наклонился, прижался лбом к моему лбу и шепнул:
– Хочешь, уедем отсюда?
И теперь я не знаю, то ли он не заикался, потому что не боялся меня. Или, может, просто не очень-то сильно меня и любил, поэтому и не волновался. В это мне больше верится. Теперь мне даже трудно представить, чтобы я могла к кому-то подкатить, как в том баре – откуда мне знать, как человек отреагирует? Что скажет? И как мне танцевать?
Люк не умел танцевать. Он был хрупкий и нескладный, с длинными конечностями, но рука у него была твердая, как ни у кого другого. Завороженно я смотрела, как он раскрашивал фигурки разных солдатиков и чудовищ, засиживаясь до глубокой ночи. И хотя рука его как будто не двигалась, каждая фигурка распускалась буйством красок, словно раскрывающийся на восходе солнца цветок. Как-то я увидела у него маленьких человечков и, думая, что это, наверное, гоблины, предложила их покрасить в зеленый; но он только рассмеялся и, криво улыбнувшись слабой улыбкой, ответил, что это не гоблины, а дети. Их он раскрашивал особенно бережно.
Я обнаружила, что и сам он, и все, что он делал, вгоняло меня в глубокую спячку. Иногда мы выходные напролет пролеживали у него на диване и то дремали, то поглаживали друг у друга пальцы на руках и ногах.
Совсем другие времена. Другая версия меня. Люк разбил мне сердце, и я до сих пор проклинаю тот день, когда его встретила, ведь насколько проще стала бы моя жизнь, если б я не знала о его существовании. И даже много лет спустя, хоть он уже наверняка давным-давно умер, я так же остро чувствую обиду, которую он мне нанес.
Но что бы там ни было, в то время у меня, помимо Люка, была еще личная жизнь. Дни летели незаметно, зато я чувствовала себя на своем месте. А с тех пор, как я с Артом… меня никуда не зовут. Порой я слышала, как кто-то на другом конце офиса рассказывает шепотом об очередной вечеринке, очередных посиделках. Но мне о них уже никто не говорил.
Позже в том же месяце, после восьми вечеров в одиночестве, когда от Арта не было ни слуху, ни духу, я осмелилась нарушить правила и войти в его кабинет. Просто пригласить его в кино. Посмотреть какой-нибудь фильм, который, как я знала, он точно оценит. Всего на вечер, целиком и полностью посвященный ему, неважно, понравится ли мне фильм. Разве сможет он за это на меня разозлиться?
– Не надо, Нора. Мне нужно закончить. Нужно довести это до ума. Пожалуйста.
Лицо у него совсем посерело, и голос глухо хрипел. По-моему, ему сейчас вообще не следовало работать, он был на пределе, и все равно – он меня
Да пошел он, подумала я, и спустилась вниз поискать Нат. Завидев меня, она заурчала и подскочила потереться щечками об мои икры. Мне не хотелось, чтобы она видела меня в таком смятении. Вот я и дошла до того, что жду от Арта, чтобы он меня развлек, хотя у меня должны быть свои увлечения. К сожалению, сад, который я заводила в качестве хобби, обратился в кандалы – сражение, которое мне было не выиграть. Мне нужно было что-то другое.
Не то чтобы я не могла придумать, чем заняться: в мире ведь столько всего, что было бы в теории интересно попробовать. Мне просто не хотелось заниматься этим одной. Без друга, который укажет на сгущение красок, я их не увижу.
Краски. Я отведу душу в красках.
