Таращится на меня в шоке.
— Что ты делаешь? — спрашивает севшим голосом.
Нервничает? Отлично. Потому что я — очень, ведь к последствиям своей провокации абсолютно не готова.
— Делаю то, что ты хотел, — отвечаю, смело глядя ему в глаза.
— Ты…
— Иди сюда, — зову взволнованно, но предельно уверенно. — Утешать буду.
Ох… Вот это выражение лица!
Клянусь, лучшее, что доводилось видеть!
Жаль, телефон разбит, по его милости. Не запечатлеть этот шедевральный кадр на память.
— В твоём мире это так происходит? Сколько их было за минувшие пять лет? Десяток? Два? Больше? — предполагаю навскидку.
Достаёт из кармана пачку сигарет.
Роняет.
Матерится себе под нос.
Поднимает её, одновременно с этим бросая футболку на край постели.
— Оденься.
Мелькает красным пламя зажигалки.
Подходит к окну. Приоткрывает его, запуская в комнату морозный воздух. Курит, игнорируя пожарную сигнализацию, расположенную на потолке. Я же в это время трясусь под одеялом, как осиновый лист, и пытаюсь внешне сохранять образ роковой соблазнительницы.
Смешно.
— Не получается сосчитать? — по-своему интерпретирую отсутствие ответа.
— Спи, — произносит убито, затушив окурок о края стакана.
Закрывает окно. Поворачивает ручку. Задёргивает шторы.
По силуэту улавливаю, что двигается в сторону дивана.
Да. Так и есть. Укладывается там.
— Где ты был?
— Прошёлся по Невскому.
— Ясно, — выдерживаю паузу, а потом продолжаю: — Согласен со своим другом? Насчёт данного мне определения. Только говори, пожалуйста, правду.
Хочу знать, как есть. Мне важно.
— Нет.
— Тогда зачем ставишь вровень с другими?
— Извини за те слова.
Понимает, что обидел. Уже хорошо.
Нащупываю футболку, одеваюсь и отползаю к изголовью.
— С Бланко мы рассталась ещё в начале осени. Когда я вернулась в Барселону. После встречи с тобой.
Молчит, никак не реагируя на это дополнение.
Ладно. Раз так…
— Ты просил показать, чему научилась, — сосредотачиваюсь на люстре, очертания которой начинаю различать в темноте.
— Давай не будем развивать эту тему.
Снова злится, как мне кажется.
— Ты ревнуешь? Представляя, что я с кем-то…
— Замолчи, — перебивает, не позволяя закончить фразу.
Улыбаюсь.
Так и есть. Ревнует.
— Разочарую тебя, Марсель. Я ничего не умею, — признаюсь откровенно. — Ни с кем не вступала в такие… отношения, — впиваюсь ногтями в кожу бедра, дабы голос не дрожал от смущения.
Снова тишина.
Не верит мне?
— Так произошло не только потому, что отец воспитывал во мне уважение к традициям. Не из-за предрассудков, нет. Причина в том, что я никогда не чувствовала желания перейти эту черту. Не ощущала, что рядом человек, с которым я могла бы… Ну ты понимаешь, — сглатываю, переворачиваясь набок. — Или нет, — подкладываю ладонь под подушку. — У вас, мужчин, по-другому всё устроено. Можно любить одну, а «катать» на мотоцикле всех подряд.
Горечь не спрятать за усмешкой.
— Это ничего не значило, Тата.
Закрываю глаза.
«Тата», произнесённое его голосом, — самое прекрасное из того, что можно услышать.
— Я не осуждаю. Не имею на это никакого права, но если ты хотел сделать мне больно, знай: у тебя получилось.
Я ведь тогда реально мучилась и страдала. Очень тяжело было видеть всех этих девчонок рядом с ним.
— Ты отплатила мне сполна.
Снова у окна маячит. Собирается курить. Потом то ли передумывает, то ли что. Сигарету так и не поджигает.
— Марсель…
— Спи, пожалуйста, умоляю.
Замолкаю.
Тихо плачу.
Сердце кровоточит.
Люблю его. Впервые в полной мере ощущаю это так сильно и предельно чётко, что невероятно страшно становится.
Страшно снова потерять друг друга и страшно узнать, что не испытывает тех чувств.
Что нет их больше.
Что всё умерло.
— Замёрзла?
Наверное, слышит, как рвано я хватаю губами воздух.
— Да.
— Там в шкафу есть ещё одно тёплое одеяло. Принести?
— Нет. Мне не нужно одеяло, — шепчу я тихо. — Мне нужен ты…
Марсель
Это её «мне нужен ты» — контрольный выстрел в моё измученное, израненное больной любовью сердце.
Башкой понимаю, что сейчас я в том состоянии, когда следовало бы держаться подальше, но… Держаться подальше после всего того, что она сказала, просто невозможно.
Так и не покурив, забираюсь в постель.
Ошарашенный прозвучавшими признаниями, не соображающий от слова совсем, заключаю девчонку в тесные объятия. Втягиваю носом запах её волос. Закрываю глаза.
Непроизвольно прокручиваю на повторе визуальную картинку.
Как швыряет мне в морду футболку, оставаясь в одном белье.
Позволяет детально разглядеть в свете фонарей изгибы идеального тела.
Как срывает покрывало. Ложится в мою постель. Смотрит на меня и продолжает раздеваться под одеялом, воплощая в реальность самую желанную фантазию моей юности.
Как произносит решительно: «Иди сюда. Утешать буду».
Я охренел от происходящего. Словил лютый ступор и чуть было не пришёл к выводу, что поймал жёсткую галлюцинацию, употребив что-то. Хотя ничего ведь не употреблял.
Чуть не сделал это, если честно. Даже достал на Некрасова у знакомого «волшебную пыль», но занюхать её в итоге не смог.
Спасибо отцу. Вспомнил его слова и так мерзко в ту секунду от самого себя стало…
