— Я никогда не буду делать того, чего ты не хочешь, ясно?
— С тобой… Я всё хочу, — произносит так обезоруживающе серьёзно, что сердце, пытающееся перекачать кипящую кровь, ею же и захлёбывается.
— Не смейся надо мной.
— И не думал.
Глупая. Расценила мою идиотскую улыбку как насмешку.
Возвращаюсь к её лицу. Чтобы немного остыть, покрываю хаотичными поцелуями подбородок, щёки, нос.
Снова целую зовущие, тёплые губы. На этот раз не грубо, медленно и нежно пробуя их на вкус. Наслаждаясь до одури каждым движением языка. Каждым её вдохом-выдохом. Каждым будоражащим нервы прикосновением.
Бороться с собой — тот ещё особый вид садомазохизма, но что-то в этом есть, ведь чем дольше ты не получаешь желаемое, тем сильнее твоя жажда обладать.
Всё у нас будет, но не сразу.
В конце-концов столько лет ждал. Подожду ещё. Оно того стоит.
— Иди-ка сюда.
Усилием воли прекращаю поцелуи. Укладываюсь на спину, откидываю правую руку в сторону и она, подняв одеяло с края постели, устраивается на моём плече.
— Покурить бы, — запоздало вспоминаю про сиги.
— Не надо, не уходи, — укрывает нас обоих и прижимается сбоку.
Так и лежим какое-то время в тишине. Лишь бы не спугнуть этот странный, трогательный момент, раздирающий в клочья грудь.
— Останешься со мной? — спрашиваю, перебирая пальцами пряди её волос.
— Останусь.
— Я не про Питер, Тата. Я про «вообще», — обозначаю сразу.
— И я про «вообще». Что бы это для тебя ни значило…
Тихо прикрываю дверь за спиной. Разуваюсь, снимаю куртку и прохожу в комнату.
Тата ещё спит. Обняв мою подушку обеими руками, размеренно дышит и забавно морщит нос.
Кладу цветы на постель. Разглядываю её пристально. Такая она сейчас по-особенному красивая… Беззащитная, хрупкая, маленькая.
Не хочу будить, но она, словно почувствовав мой изучающий взгляд, вскоре открывает глаза.
Смотрит. На меня. На цветы. Растерянно моргает и, отчего-то смутившись, улыбается.
— Привет, спящая красавица.
— Ты когда успел? — сонным голосом шепчет.
Садится, приподнявшись к изголовью кровати. Тянет к себе букет из нежно-розовых роз. Берёт в руки. Прижимает к груди и вдыхает аромат.
Они и правда пахнут. Я лично проверял, выбирая самые свежие и благоухающие.
— Спасибо, — щекой к лепесткам прислоняется. Вроде действительно приятно ей. Глаза блестят и светятся.
— Я принёс кое-что ещё, — подхожу. Оставляю возле неё коробку с телефоном.
— Не надо. Зачем?
— Затем, — присаживаюсь на край постели.
— Марсель… — хмурит брови.
Ага. С возвращением! Узнаю типичную Джугели по вот этому недовольному выражению лица.
— Я не могу взять его.
Начинается.
— Можешь. Это не обсуждается. Открой.
Достаёт из коробки затянутый в плёнку гаджет.
— Цвет нравится? Поинтереснее, чем чёрный.
— Эта модель стоит куда дороже моей, — упрямо гнёт свою линию.
— И что?
— И то.
— У меня есть деньги.
— У меня тоже! — отражает невозмутимо.
— Давай не будем ругаться, а? Просто прими его взамен разбитого и точка. Пароль и логин от своей учётки помнишь?
— Помню.
— Отлично. В нём появится всё то, что ты сохраняла в облаке: фотки, видео, заметки. Симка, кстати, уже работает. Включи.
Нажимает на боковую кнопку. На экране появляется заставка известного бренда.
— И всё-таки не нужно было.
— Завязывай, Тата. Проехали.
Вижу, как борется с собой, но в итоге, слава Богам, не продолжает эту тему. То ли смирилась, то ли сделала вид.
— Филатова тебя обыскалась.
— Ой! Точно! Я ведь сама просила их с Соней быть на связи. Нехорошо вышло, — цокает языком.
— Я сказал ей, что у нас всё нормально.
— А она как?
— Порядок, не волнуйся. Воспитывают Рокки всей семьёй. Матушка с Милой вчера заглядывали к ним в гости.
— Рокки? — хмыкает. — В честь Рокки Бальбоа?
— София придумала. Это её любимый киногерой.
— Я так и поняла. Ох… Уже десять сорок. Ты звонил отцу?
— Да. Ещё в половине восьмого.
— Операция уже началась получается? — спрашивает она осторожно.
— Перенесли на час дня, а запланирована была на девять. Как думаешь, почему так?
Затаившаяся в грудине тревога, снова даёт о себе знать.
— Наверное, у врачей есть какая-то причина.
— Какая? Зачем сдвигать время?
Меня напрягает, когда что-то идёт не так.
— Марсель, — отложив в сторону цветы и телефон, берёт меня за руку, — не переживай. Им виднее, как нужно. Всё подготовят и проведут. Это ведь лучшая больница. Лучшие врачи.
Киваю.
Наверное, она права. Мало ли, в чём там дело.
— Хочешь, соберусь и вместе сходим в Исаакиевский? — сжимает мои ледяные пальцы.
— Хочу.
— Дай мне двадцать минут.
Намеревается встать, но я её не отпускаю.
— Подожди.
— М?
— Набери при мне сейчас этого.
— Кого?
— Хулиана, мать его.
— Для чего? Мне говорить с ним не о чем.
— Узнай, что хотел. Он звонил тебе и ночью, и утром.
— Нас ничего не связывает. Ты не веришь мне? — произносит обиженно.
— Звони давай, — вкладываю трубу ей в ладонь и непроизвольно наблюдаю за реакцией.
— Ладно, — соглашаясь, пожимает плечом.
