— В переднем кармане есть ещё кое-что, — нетерпеливо произнес Джонни, поерзав на стуле. Краем глаза я заметил, что мужчина уже успел съесть свою долю пирога, чего я даже не успел заметить.
В переднем кармане я обнаружил два билета на ледяной каток, открывшийся в Кэнноке накануне. Я управлялся с коньками лучше, чем со скейтом. Мы с Эллой любили кататься на замерзшем озере, но начавшаяся на днях зима ещё не радовала морозами, которых я, по правде говоря, терпеть не мог. На катке я так ни разу и не был, хоть моя семья два года подряд отправлялась туда, когда я радовался перспективе остаться дома одному, что было такой редкостью, когда Элла ещё жила с нами.
— Ты мог бы пригласить Джозефину, — забавно, как Джонни произносил её имя полностью, словно девушка должна была подслушивать нас. Её бы это безусловно порадовало, но я не мог избавиться от дурацкого сокращения, что прилипло к языку. Она была Джо и не иначе. Порой когда кто-то называл её полное имя, я забывал, что речь шла о той самой Джо, которую я любил дразнить своим упрямым нежеланием называть её как-нибудь иначе. Порой я делал это ненарочно, потому что забывал, хотя эффект всегда оставался тем же.
— Навряд ли. Она не большая любительница льда. По крайней мере, я об этом наслышан.
— Если это не наверняка, то стоит попробовать, — весело продолжал мужчина, после чего вежливо попросил ещё кусочка пирога. Я отрезал ему, сделал чай и занял свое место за столом.
— Это может быть рискованно, — я усмехнулся, вспоминая девушку в редкие моменты злости, когда она казалась мне чрезвычайно забавной. Злость Джо была равносильна злости милейшего кролика, выражение морды которого навряд ли можно было отличить от обычного. — К тому же мне нельзя выходить из дома. Я под домашним арестом.
— Это всё из-за Райана? — взволнованно спросил Джонни. Похоже, он знал больше, чем я думал.
— Да. Я сбежал из дома, ударил его и загремел в больницу с сотрясением мозга. Обычное дело, но моего отца это крайне взбесило…
— Я знаю Райана достаточно хорошо и уверен, что это того стоило. Я поговорю с твоим отцом об этом и попытаюсь всё объяснить, — он живо закачал головой, как болванчик, убеждая меня в том, что он действительно сможет решить проблему, начало которой было положено ещё в день моего рождения.
— Тебе не стоит. Всё в порядке. В любом случае я был наказан и до этого, поэтому это ничего не изменит.
— Я поговорю с ним, — заключил Джонни, пропустив мои слова мимо ушей. Это заставило меня улыбнуться.
Мы ещё немного болтали (по большей я лишь слушал), и я чувствовал себя странно из-за того, что напротив меня сидел человек на пятнадцать лет старше меня, который, тем не менее, в глупом подростке находил себе друга. Я не считал Джонни другом, но он казался неплохим парнем. К тому же порой его рассказы даже привлекали внимание, заставляя меня внимательно внимать. Отчасти мне было жаль его, ведь он был таким одиноким — мать предпочла его кузену, жена оказалась не лучше, из паба его всё время вышвыривали, и что ещё хуже он считал меня своим другом.
Наблюдая за Джонни, я с грустью подумал о том, как сильно не хотел бы стать им. Я не хотел к тридцати годам растолстеть, полысеть, быть угрюмым неудачником, не смыслящим ничего в жизни, которому к тому же изменяла жена. Я смотрел на него с неким ужасом, застывшим внутри сознания, внутри которого укрепилась и другая мысль — я не знал, как мог этого избежать. Мне было семнадцать, а у меня не было и малейшего представления о том, кем я хотел быть, как мог бы провести свою жизнь, чего на самом деле хотел заниматься.
Попрощавшись спустя час с Джонни, я всерьез задумался об этом, подозревая, что эти мысли всё-равно ни к чему меня бы не привели. Старался увидеть свою жизнь, каковой она могла бы быть лет через десять или двадцать, но ничего. Мои стремления не были преисполнены мечтами. Я не умел быть кем-то. Я не был личностью, на базе которой мог бы выстраивать образ, принесший бы в дальнейшем успех.
Я даже попытался визуализировать будущее. Достал лист бумаги и ручку, спрятал в дальний угол сознания скептицизм, с которым относился к подобному. Написал стремления самого, как мне казалось, обычного человека. Без чего ведь не могут жить люди? Семья, дом, работа… По мере того, как расписывал то, что возникало идеальной картинкой в голове, пытался ещё и приставить те лица, которые хотел видеть в будущем, но все попытки оказались тщетными. Избавлен привилегии богатого воображения, я не мог вообразить себе счастливую жизнь хотя бы потому, что не воображал, каким должно быть счастье. Я не был уверен, испытывал ли его когда-то. Бывало весело, бывало грустно, но задумавшись внезапно над тем, что делало меня счастливым, я наткнулся на ещё один камень преткновения.
