— А у Шипа[3] вовки-та трёх бяшек слышь-ты зажрали. А стадо-та монастырсковое. Он с горя и повисився. А пастор евойную трупяку хоронить запретил. Так в канаве и бросили. Его вовки-та и схарчили. И вовки сыты и бяшки целы. А стадо-та у них было голов с две сотни. Думати надо и сосчитать бы нихто не стал
— А коли твойный корешок-та тоби подводит, надыть к бабке Вюрт[3] идтить, да нести ей крынку молока да хлеба свежаго. Она тебе травки даст особой. Десять раз смогёшь!
— Не. Сторожники туты бывают, кады ольдерман Этельстан налоги собират, шоб ему пусто было, скопидому, храни его святой Дионисий! Да по осени и собират!
— Значит большой силы тут не держат, — заключил Грюнвард-хёвдинг после нашего доклада. — Надо бы наведаться к тому монастырю.
— Думаю, будет не лишним, — заметил я. — Судя по словам крестьян, этот монастырь собирает деньги самое малое с десяти сёл в округе. Там должно было скопиться много интересного.
— Тогда, вечером выходим. — принял решение хёвдинг. Пойдут три десятка. Остальные стерегут корабли. У нас тут тоже есть что брать.
Скорым маршем мы вышли на указанную дорогу и ещё до полуночи были под стенами монастыря. Монастырь встретил нас тишиной и мраком. Только из-под крепких дубовых ворот, скреплённых железными скобами пробивалась полоска света. Видимо там у сторожа горел светильничек. Прислушавшись, я расслышал только похрапывание. Обернулся и ухнул совой два раза.
С тихим шорохом из темноты возникло несколько фигур. Самые кряжестые прислонились спиной к стене с сцепилии руки перед животами. На них забрались двое потоньше. А затем двое молодых дренгиров как по лестнице забрались на стену и исчезли за ней. За воротами послышалась тихая возня, хрип, потом, скрип засова и открылась небольшая дверка в одной из створок.
— Кто его? — Спросил я, приседая рядом с телом монаха и проверяя, бьётся ли жилка на шее. Монах был жив.
— Я, — отозвался Хальгрим, — Неразрывный захват, как ты учил.
Неразрывный захват страшная штука. Левая рука закидывает голову жертвы назад, правая ложится локтевым сгибом на горло, п ладонь — на локтевой сгиб левой. Потом, левая рука отпускает лоб и ложится на затылок. Описание длинное, а выполнение короткое. А потом давить десять спокойных ударов сердца и человек засыпает. Давишь два десятка ударов — умирает.
Монах уже был связан и во рту торчала какая-то тряпка. Я похлопал его по щекам,
— Хочешь, чтобы твои братья не пострадали?
Монах закивал.
— Тогда, веди к вашему главному жрецу.
Аббат Сигерик не любил, когда его отрывали от ночного молитвенного бдения. Вот и сейчас, когда в дверь постучали он недовольно поморщился. Кряхтя встал на ноги и открыл дубовую дверь.
— Здрав будь, отче, — пробасила большая тёмная фигура, заполнившая весь дверной проём. Ты сам добро отдашь или как? Если сам, то твои монахи все целые и здоровые останутся.
Аббат Сигерик не любил две вещи. Первую вы уже знаете, а вторая — это язычники. И вот сейчас эта вторая вещь пыталась отнять то, что Сигерик любил. Его сокровища. Нажитые непосильным трудом выколачивания из жадных крестьян десятины и пожертвований.
— Не для того меня сам Папа Римский рукоположил[5], чтобы ты, грязный язычник меня грабил! — заорал аббат и метнул в тёмную фигуру тяжелый золотой крест.
Не ожидавший подобного трюка от пожилого жреца Грюнвард-хёвдинг не успел отдёрнуть голову, только слегка отвернул и тяжелая драгоценность рассекла ему верхнюю губу напротив клыка. Ответный удар отшвырнул аббата к стене его кельи, по которой он и сполз, оставляя кровавый след разбитым затылком.
— Довольно тебе ходить без прозвища, Грюнвард-хёвдинг, — засмеялся Олаф, стоящий за ним в коридоре. Будешь ты отныне Грюнвард, Кровавый Клык.
Монахов пинками подняли м согнали в трапезную — единственное помещение, которое могло вместить из всех разом.
— Жрецы Белого Бога, обратился к ним хёвдинг, я Грюнвард-хёвдинг Кровавый Клык, предлагал вашему главному жрецу разойтись миром, но он напал на меня. Жадность и любовь к золоту превысила в нём желание сохранить ваши жизни. К нам приходили жрецы Белого Бога и от них я знаю, что стяжательство для вас является грехом, а любовь к ближнему — добрым делом. Вы все понимаете, что мы заберём всё, что найдём, но если нам этого покажется мало, мы заберём и самых сильных из вас и продадим. Но у нас всего два драккара и многих мы взять не сможем. А остальных принесём в жертву Одину, дабы Одноглазый указал нам ваши спрятанные деньги. Однако, я могу заменить вас на красивые монеты прямо тут. И вам никуда не надо плыть и мне не надо возиться с продажей. Ну что, кто хочет выкупить себя и своих ближних не своими деньгами?
