Я не стала спорить. Пусть себе думает что хочет, хотя бы про то, что на Марсе будут розы цвести, или про то, что люди будут по сто лет жить, или про то, что я красноречивая, красивая и сильная… Только пусть идёт рядом.
– Где будем искать? – уточнила я. Найти Ерёмина сразу не хотелось.
– У нас в домике, где ещё.
Я вздохнула, и мы пошли туда. Лужи уже местами подсохли. Приятно пахло влажной травой.
– Тебе не холодно? – спросил Матвей, когда мы подошли к их домику. – У меня же сухая штормовка.
– Прикольно, у тебя – и что-то сухое! – хмыкнула я. – Ещё скажи, что она чистая.
– Относительно, – задумчиво ответил Матвей.
В домике было темнее, чем на улице, но отсутствие Егора было сразу заметно. Посреди комнаты чернела разрытая Егорова сумка, рядом валялся пустой чёрный пакет.
– Сейчас, – сказал Матвей, снял со спинки кровати свою штормовку и протянул мне.
Она слегка пахла дымом. И ещё было заметно, что сам он замёрз, но тем не менее почему-то подумал сначала обо мне.
– Надевай ты, – отмахнулась я. – Если что, я к тебе прислонюсь.
– Идём в лес? – спросил он. – Надо его найти. Меня же искали.
– Ну ты красиво тогда убежал, – сказала я и передразнила Матвея: – «Сволочь!» И ну драпать сразу. Кто тебя знает, может, под машину бы прыгнул или на берёзке повесился. А Олегу – отвечай.
Мы вышли из домика.
– Обойдём сначала лагерь, – решил Матвей, – а потом за озеро.
– Только как найдём – не драться, – попросила я.
– А я думал, тебе даже интересно будет.
Да, было бы интересно. Позавчера. А сегодня я уже была в этом не совсем уверена. Нет, ну если по морде получил бы Ерёмин, то я даже «за».
Я споткнулась, и Матвей взял меня под руку:
– Осторожно.
– А ты в Турции был? – спросила я.
– Не-а, – ответил он. – И в Египте не был. И в Боровом тоже… А помнишь, когда мы с тобой щавель собирали, ты про любовь спросила? Типа «и как тебе?». Я хочу ответить. Это здо́рово. Это что-то такое сильное и огромное, что всё вокруг пропадает. И ничего не надо, кроме любимого человека, и ничего больше не значимо. Вот на тебя один раз в день посмотрят – и весь день ты счастлив. И совершенно точно знаешь, для чего живёшь. А когда любимый человек тебе даёт понять, что ты ему не нужен, хочется, к примеру, прыгнуть с крыши. Или убежать в лес ночью.
Я посмотрела на него. Кажется, он сравнял какие-то свои огромные и сильные чувства с чувствами ускакавшего в лес Ерёмина. Проклятая мужская солидарность!..
Я ничего не мог с собой поделать. Меня несло. Я говорил Ире правду. И про то, что она нравится мне, и про то, что Егору она нравится, и про любовь в целом. И про то, что местное озерко теперь для меня будет местом, пожалуй, лучше любых красных и средиземных морей. Наверное, выглядел этот бред не более нормальным, чем измышления Оли о резонансе и моём хирургическом будущем.
– Слушай, – сказала Ира наконец, – пойми: Ерёмин – придурок, и я его не люблю! Не люблю.
Я остановился. Сказано это было почти таким же тоном, как Юля сказала мне. Тогда. И с этим ничего нельзя было поделать. В этот момент Егор мне напомнил меня самого, и я его пожалел. Ира не любила Егора, а он ещё об этом не знал. То есть догадывался, но тянул мгновения, когда всё станет открыто и явно, когда будет поставлена точка и он останется без объекта любви. История Егора – это моя история. Такая история, оказывается, не такая уж и редкость. Я помотал головой.
– Ты чего? – обеспокоенно спросила Ира.
Я молчал. Со мной было всё нормально. Я остался жив, хотя мог бы лежать сейчас в реанимации, а если бы упал очень удачно, то и в земле. А теперь стою здесь, в берёзовом лесу, хотя я не люблю берёз, но, кажется, счастлив. Я жив. Меня спас Олег.
Тут я вспомнил про Егора. У меня перед глазами пронеслось, как в дурацком кинофильме: Егор возвращается в город и лезет на крышу. Потому что девушка, которую он любит и готов ради неё на всё, даже отправиться на озеро убирать от грязи берег, его-то как раз и не любит.
Кажется, Ира испугалась за моё душевное состояние. Она ухватила меня за рукав и потрясла:
– Матве-е-ей!
Я ощутил теплоту её руки. Приятную теплоту. Снова промелькнуло воспоминание, как мы иногда гуляли с Юлей. Зимой быстро темнеет, и чаще всего с Юлей мы гуляли по темноте. Поэтому я полюбил ночь и зиму. Держались мы обычно под руку или за руку. Потрясающее чувство – держать руку любимой девушки. С Ирой тоже было хорошо, как будто я вдруг полюбил её так же, как Юлю. Хотя… Хотя… Руки у них были разные: тонкие, как у пианистки, но слабые Юлины пальцы и Ирины пальцы – сильные и чуть шершавые. У меня так весной бывает, когда не хватает витамина А.
Я взял её ладонь, погладил пальцами.
– Матвей!
Я ничего не мог с собой поделать. Я поднёс её руку к губам и поцеловал. Юлину руку я тоже целовал. Один раз. А потом она сказала, что не надо. И Ира скажет. Но Ира спросила:
– А это не жёсткое физическое взаимодействие?
– Думаю, не очень.
Наваждение таяло. Я попытался припомнить, зачем мы сюда шли. Ах да, мы шли спасать Егора…
Я поднял с земли палку:
– Будем паутину сбивать, если придётся идти конкретно в лес.
