Однако после ответа министра Захарова авторам открытого письма к нему и ответа Силковой на письмо ученых из Отделения литературы и языка, Д.С. Лихачев не только направил новое письмо министру, где опровергал все утверждения в его печатном ответе, но и попросил приема у А.Н. Яковлева. 28 марта они встретились и долго беседовали. Лихачев передал письмо, направленное ему сотрудниками отдела и упомянутую выше справку группы учета ОР.
Мне трудно судить о том, как далеко тогда зашел Яковлев в своей идейной эволюции, но в январе того же года именно он возглавил только что созданную комиссию по реабилитации жертв политических репрессий сталинского времени; именно его называли «архитектором перестройки». Яковлев отнесся с вниманием к доводам Лихачева и дал поручение Агитпропу ЦК создать еще одну авторитетную комиссию, которая разобралась бы наконец в происходящем в Отделе рукописей ГБЛ.
Как говорится, вы будете смеяться, но выполнять это было поручено… тому же Пашину, который десятью годами ранее цинично говорил сотрудникам ОР, обратившимся в ЦК: «Ну вот, вы пожаловались в ЦК, больше вам жаловаться некуда!» А совсем еще недавно, в 1986 году, имел наглость в неуважительном тоне попрекать Лихачева тем, что он не понимает, кого берет под защиту. А значит, поручение, в сущности, доверили тому же Карташову и опекаемому ими обоими Дерягину. В состав комиссии не ввели ни одного авторитетного ученого, а во главе ее, вопреки общепринятым в таких случаях даже в советское время нормам, был поставлен человек, полностью зависящий от министерства культуры, — заместитель директора ленинградской Публичной библиотеки имени Салтыкова-Щедрина Л.А. Шилов.
Комиссия работала 10 дней, с 26 апреля по 6 мая 1988 года — если отбросить майские праздники, то неделю. Шилов симулировал объективность, беседовал и с противниками Тигановой и Карташова, и с их сторонниками. Встречался он даже со мной, пригласив на нейтральную территорию, в здание Министерства культуры РСФСР в Китайском проезде (во всей этой истории со мной беседовали впервые, если не считать беседой персональное партийное дело). Для характеристики хамелеонского поведения Шилова в столь щекотливой ситуации нужно вспомнить, как он демонстрировал полное сочувствие к моему рассказу, попросил изложить его письменно и сказал, что теперь исчерпывающим образом опровергаются все инсинуации в мой адрес, — тем более что их опровергла уже Комиссия партийного контроля ЦК КПСС. И впоследствии полностью поддержал руководство Отдела рукописей!
Опровергнув еще раз пункт за пунктом все печатные утверждения министра культуры о состоянии отдела в то время, когда я им заведовала, и отдельно остановившись на поднятой Тигановой и поддержанной Захаровым клеветнической кампании об имевшей будто бы место передаче pyi описей Булгакова издательству «Ардис», я писала: «Подчеркну, что во всей этой, столь дикой сегодня "охоте на ведьм'' мое имя включается в контекст таким ловким образом, чтобы трудно было просто подать в суд за клевету, но чтобы у читателей не оставалось сомнений в моей причастности к подобным действиям». А далее призывала комиссию «установить наконец, имели ли место подобные факты (если необходимо, с привлечением экспертов — филологов и текстологов). И если не будет доказано, что это факт и что к нему причастна я или кто-либо из сотрудников отдела (чего, конечно, не было), то мне должны быть принесены извинения столь же гласные, как гласной была и есть клевета».
Но, разумеется, перед Шиловым была поставлена совсем иная задача, и он ее раболепно исполнял. 10 мая выводы комиссии, благоприятные для Тигановой и Карташова и игнорирующие все данные нами объяснения, были доложены на общем собрании Отдела рукописей. Протокол его сохранился в бумагах Е.И. Кузьмина.
Доклад Шилова, судя по этому протоколу, сводился к полемике с приложенной к письму Лихачева Яковлеву справкой группы учета ОР ГБЛ, опровергавшей одно за другим все утверждения, которые содержались в письме министра. Все возражения Шилова опять-таки были либо просто лишенными смысла, либо лживыми, либо смесью того и другого.
Приведу хотя бы один пример. Шилов сообщал: «Справка утверждает, что в 1953 году была введена инструкция по учету фондов. Но были только основные правила описания 1951 года. Нормативного документа фактически не было, было нечто на правах рукописи. Никакими правилами ГАУ отдел не пользовался».