Сразу после этого собрания, 18 мая, соратники Тигановой и Дерягина во главе с И.В. Левочкиным (Г.В. Аксенова, П.А. Буров, Л.Ф. Ряб-ченко, В.А. Волков) обратились, каждый в отдельности, к директору библиотеки с предложениями уволить из отдела Рыкова, Алехину, Щер-бачеву, Зейфман, Николаеву и Макагонову. Несколько позже, 10 июня, в отделе состоялось партийное собрание с обсуждением итогов работы комиссии Шилова. Кроме общих фраз о перестройке и «демократизации управления коллективом», полагавшихся в тот момент, в нем были два пункта, голосование по которым показало, что даже небольшая кучка людей (10 человек), присутствовавших на партсобрании, расколота на непримиримые части. Пункт 3-й этого решения гласил: «Признать письма, по которым работали комиссии вышестоящих партийных органов, не способствующими улучшению работы отдела. За клеветнические обвинения в адрес товарищей по работе, игнорирование решений парторганизации […] коммунисту Ю.Д. Рыкову объявить строгий выговор». 7 человек проголосовало за это решение, 2 — против, 2 воздержались. Следующим пунктом дирекцию снова призывали уволить тех же шестерых сотрудников. Здесь голоса разделились ровно пополам.
Чтобы покончить совсем с Шиловым, надо сказать и о том, как он повел себя, когда, после окончания расследования прокуратуры, выяснилось, что «Литературная газета» намерена вернуться к проблеме Отдела рукописей, предав гласности всю затеянную там клевету. В архиве Кузьмина сохранилась запись беседы с ним, а в появившейся потом его статье (о ней ниже) приведены новые слова Шилова,
Могут спросить, стоит ли так пристально заниматься столь ничтожной фигурой, как этот Шилов? Стоит! Дело не в нем самом, а в еще недостаточно изученном типе поведения советского чиновника на сломе эпох.
Между тем общественный протест против творившегося в крупнейшей библиотеке страны не прекращался. В Ленинграде с 10 по 14 мая 1988 года состоялись Третьи Булгаковские чтения. Тема их была сформулирована так: «М. Булгаков и его театр в современном мире». На конференцию съехались специалисты не только со всей страны, но и немало зарубежных ученых (из Англии, Канады, Италии, Венгрии, Югославии, Индии). Изучение и публикация наследия Булгакова, как стало очевидно, приобрели поистине мировой размах. На этом фоне особенно непристойными выглядели судорожные усилия «патриотов» типа Бондарева с компанией и завладевших булгаковским архивом их единомышленников, преграждающих доступ к нему специалистов.
В решениях конференции, обращенных к первому секретарю правления Союза писателей СССР В.В. Карпову и первому секретарю правления Союза театральных деятелей СССР О.Н. Ефремову, был особый пункт: «Считать первоочередными приоритетными национальными изданиями в СССР начатые Собрание сочинений М.А. Булгакова в 5 томах и "Театральное наследие" М.А. Булгакова в 4-х книгах. Обратиться к руководству Государственной библиотеки СССР имени В.И. Ленина и Института русской литературы (Пушкинского Дома) Академии наук с настоятельной просьбой снять все архивные ограничения, препятствующие подготовке этих изданий». Дикость самой необходимости в новое уже время, в середине 1988 года, включать в решение такой призыв бросалась в глаза, и, кроме этого пункта, участники чтений, как сообщил Кузьмин в своем отчете в «Литературной газете», приняли коллективный протест против незаконных и антинаучных действий руководителей архивов в Москве и Ленинграде. Возможно, после этих публичных акций, а также неудачи ударного мероприятия руководителей ОР, о которой я сейчас расскажу, они сочли за лучшее в 1989 году допустить все-таки комментаторов 5-томного собрания сочинений Булгакова к рукописям писателя (что, замечу в скобках, позволило им походя обнаружить недобросовестность и простую некомпетентность уже осуществленных к тому времени публикаций Лосева).
Я участвовала в чтениях, выступала с сообщением об истории приобретения архива Булгакова Отделом рукописей ГБЛ и хорошо помню ту неповторимую атмосферу единодушия, дружеского общения людей, которые посвящали свою жизнь изучению, публикации и популяризации наследия писателя, еще недавно запретного на родине, а ныне открытого всем, — и общего бурного возмущения действиями держателей его архива. Как сказал в своем выступлении югославский писатель С. Лебединский: «Рукописи не горят, но они в свое время были подвергнуты всевозможным пыткам, а рука полицейских духа не самая нежная…»