Шагов за пятьдесят до костра я свернул к прибрежным кустам и минут десять наблюдал из укрытия. За это время совсем стемнело. У огня сидел на толстом полене один человек и, щурясь от дыма, что-то жарил на палке. По-видимому, он был всецело поглощен своим мирным занятием. Видеть меня он не мог: тот, кто сидит у ночного костра, видит только огонь, а все, что вокруг, для него непроглядная темень — это я уяснил еще на острове в мою бытность бароном Тахоахоа. Слышать меня он тоже не мог: на подходе я высоко поднимал ноги, чтобы не шуршать травой. Кто этот тип — егерь? Бродяга? Хищник-браконьер? Просто чудак, забравшийся в глухомань порыбачить?
Неужели беглец вроде меня? Не обязательно с каторги — просто от нынешних порядков. Должны же быть на Земле и такие люди…
Все десять минут наблюдения я тешил себя этой мыслью. Существуют ли на земле люди, до которых Инфосу нет никакого дела? Если они безвредны, то, наверное, возможно и такое…
Конечно, я немедленно обозвал себя доверчивым олухом, но к костру все же подошел. Услыхав мои шаги, человек поднял голову, и я онемел.
— Мика?!
Он уронил палку с нанизанной на нее крупной дымящейся рыбиной и вскочил на ноги. Я подошел ближе, огонь осветил мое лицо.
— Константин? Вот это номер! Привет, псих!
Обнявшись, мы хлопали друг друга по спине. «Ты как здесь? Сбежал?» — «Как видишь». — «Вот и я сбежал». — «Давно бродяжничаешь?» — «Да нет, это я так, погулять вышел. Тут у нас целая колония таких, как мы с тобой, завтра отведу тебя туда». — «А почему не сейчас?» — «Шутишь? Тут сурчиных нор полно, угодишь ногой — переломишь… Да ты садись, устал небось?»
Разочарование окатило меня, словно ведро холодной воды. Я вздрогнул. Отстранился от Мики. Отступил на шаг назад.
— Ты чего? — удивился он.
— От тебя не пахнет дымом.
Он не стал недоверчиво нюхать свою одежду — просто отшагнул назад и вновь уселся на свое полено.
— И где ты в степи нашел поленья, хотел бы я знать, — с презрением добавил я. — Тут и деревьев-то нет, одни кусты. Поиграть со мной захотелось? Надо лучше готовиться, а то халтура получается.
В следующее мгновение облик Мики изменился — уменьшился рост, потемнела кожа, закурчавились волосы. Теперь у костра сидела Джоанна, обряженная в расшитое жемчугом вечернее платье.
— Так лучше? — самым ласковым голосом моей супруги спросил инфосолитон.
Не стану приводить здесь мой ответ: бумага таких слов не выдерживает. И за менее похабные выражения старый Томура драл мне, мальцу, уши.
Инфосолитон вновь неуловимо трансформировался. Теперь это был крепкий мужчина средних лет, чем-то напомнивший мне Леонарда.
— Так лучше? — повторил он вопрос мужественным, с хрипотцой баритоном.
— Намного, — признал я. — Личина что надо. Сразу видно, что пряники кончились, зато кнут в исправности.
Он помедлил как бы в задумчивости — понятия не имею, зачем ему понадобились несколько секунд молчания, наверное, чтобы заставить меня понервничать, — затем сказал:
— Возможно, пряники еще не кончились. Хочу поговорить. В последний раз.
— Ты всех несогласных так уговариваешь? — нахально спросил я.
— Только некоторых, — сказал он. — Это нетрудно, вас ведь мало, а я выбираю из той малости тех, с кем вообще стоит беседовать. Остальные довольны участием в той жизненной игре, которую я для них придумал, точнее сказать, приспособил старый уклад к новым условиям. Имеются также записные бунтари, не согласные вообще ни с чем, что предложено не ими, есть неуемные честолюбцы, есть идеалисты, встречаются упертые идиоты, а попадаются и хитрецы с авантюрными планами, обычно сводящимися к личному преуспеянию. Значительная часть этих групп образует так называемое Сопротивление…
— А менее значительная? — перебил я.
— С менее значительной я иногда разговариваю…
Он не продолжил, и я не понял, насколько мала эта «менее значительная» часть. Не состоит ли она, чего доброго, из одного меня?
— Ты тоже идеалист в своем роде, — припечатал он. — Ведь ты сохранил веру в человечество, не правда ли? Ты его видел. Я дал тебе возможность посмотреть на него свежим, незамутненным взглядом. Скажи откровенно, ты веришь в него? В то самое человечество, которое с необыкновенной легкостью отказывается от своих собственных достижений, добытых трудом многих поколений через лишения и жертвы. Через голод, эпидемии, войны, казни невиновных и благоденствие негодяев. Веришь? Это странно, но люди вообще странные существа. И каждый человек странен по-своему, каждый находит свой собственный способ идти против логики. Люди вернулись в средневековье, а ты сохранил веру в них. Ведь сохранил?
— Да, но…
— Так или не так?
— Так. Но…
— Знаю, ты хочешь напомнить мне о спирали развития. Старая отговорка. Все, мол, повторяется, но уже на новом витке спирали. Правда, шаг этой резьбы очень уж мал. Нет?
— Да, но…
