На празднике по случаю моего десятилетия игра в «Передай сверток» превратилась в королевскую битву с применением полунельсонов и различных приемов китайской борьбы. В итоге отец рассердился и ушел, предоставив маме и Нине, нашей домоправительнице, разбираться со всем этим безобразием, но тут вдруг появился мистер Чаймс, волшебник. Вообще-то мистер Чаймс был драматическим актером, уволенным из театра за алкоголизм, и по-настоящему его звали Артур Хоэр. Просто папа когда-то сжалился над ним. Изо рта у мистера Чаймса воняло так, что, по-моему, даже пластик расплавился бы, если его поднести поближе. Зато из своей волшебной шляпы на счет три он извлек волшебного хомяка Гермеса. Бедняга Гермес, правда, оказался изрядно сплющен, и от него прямо-таки пахло смертью; он без передышки исторгал кровь, фекалии и даже собственные внутренности, так что мои школьные приятели визжали от отвращения и восторга. В итоге мистер Чаймс положил трупик несчастного грызуна в пепельницу и торжественно провозгласил: «For those whom thou think’st thou dost overthrow. Die not, poor Death; nor yet canst thou kill me»[207]. Вот так-то мальчики. – И мистер Чаймс упаковал свои наглядные пособия, заявив: – А ведь Джон Донн лгал, ублюдок!» И тут Келлз Тафтон объявил, что проглотил одного из моих оловянных солдатиков, так что маме пришлось везти его в больницу. Нину оставили ответственной – практически идеальный вариант, лучше не придумаешь: во-первых, она почти не говорила по-английски, а во-вторых, после того, как аргентинская хунта сбросила ее братьев и сестер с вертолета над Южной Атлантикой, страдала от приступов депрессии. Мои школьные приятели о хунтах ничего не знали и знать не хотели; они принялись играть в идиотскую игру «мы-повторим-то-что-ты-сказал» и играли до тех пор, пока Нина не заперлась в той комнате на третьем этаже, где папа обычно писал свои сценарии. Теперь волны прибоя и впрямь окрасились кровью, ибо мои приятели окончательно сорвались с цепи, и в конце концов один мальчик, Мервин, забрался на высоченный книжный шкаф – в нем было целых двенадцать полок – и опрокинул его на себя. Нина набрала 999. Приехавший фельдшер сказал, что Мервину требуется незамедлительное медицинское обследование, так что Нина уехала на «Скорой помощи» вместе с ним, оставив меня объяснять родителям моих одноклассников, почему у нас в доме на Пембридж-плейс совершенно отсутствуют взрослые, как в «Повелителе мух» (они там появляются только на двух последних страницах). Мама и Нина вернулись домой уже после восьми вечера. Папа пришел гораздо позже. В доме долго звучали громкие сердитые голоса. Сердито хлопали двери. На следующее утро меня разбудило рычание папиного «Ягуара XJ-S» – гараж был прямо под моей комнатой, – и он уехал в «Shepperton Stidios», поскольку как раз готовился к выходу на экран «Ганимеда-5». Я сидел на кухне и ел пшеничные хлопья с молоком, листая комикс «2000 год до нашей эры», когда услышал, как мама тащит вниз по лестнице чемодан. Она сказала, что по-прежнему любит меня и Фиби, но наш отец нарушил слишком много обещаний, так что она «решила взять паузу». И прибавила: «Но эта пауза может стать перманентной». Мои пшеничные хлопья давно раскисли и превратились в месиво, а мама все говорила и говорила: о том, как в 60-е ее молодость была потрачена на мутную пелену бесконечной утренней тошноты, смену пеленок и отстирывание соплей от папиных носовых платков, а также на бесконечное выполнение всевозможных поручений, причем совершенно бесплатно, для «Hershey Pictures»; при этом она еще делала вид, что не замечает папиных «увлечений» актрисами, гримершами, секретаршами и так далее. Потом она перешла к тому, как папа, когда она была беременна Фиби, пообещал написать сценарий исключительно для мамы и снять ее в главной роли, замечательно хитроумной и сложной, дабы она могла продемонстрировать всем свой незаурядный артистический талант. Наконец папа и его соавтор завершили работу над сценарием этого фильма – он назывался «Доменико и королева Испании», – и мама должна была играть принцессу Марию Барбару, которая в итоге становится законной королевой. И все мы об этом, разумеется, знали. Но, оказывается, как раз вчера, когда в Пембридж-плейс царила полнейшая анархия, глава компании «Transcontinental Pictures» позвонил папе, передал трубку Ракели Уэлш, и мисс Уэлш сказала, что прочла сценарий, находит его гениальным и с удовольствием сыграла бы Марию Барбару. Объяснил ли ей папа, что эту роль должна была играть его жена, пожертвовавшая ради семьи своей карьерой актрисы? Разумеется, нет. Он тут же сказал: «Ракель, эта роль – ваша». Тут мама прервала рассказ, потому что в дверь позвонили: это был дядя Боб, мамин брат, который за ней приехал. Мама сказала мне, что потом я непременно пойму, что предательства имеют различные формы и величину, но предать чью-то мечту – предательство поистине непростительное. Я заметил, что за окном на ветку пышно цветущей сирени села какая-то птичка. Горлышко ее трепетало, и звуки, поднимаясь по нему, вылетали на простор. «Пусть поет», – думал я; пока она будет петь, а я буду на нее смотреть, я смогу не заплакать.
