Они вышли поутру, из очередного кишлака, в котором провели ночь. Была зима, зима морозная даже для русской средней полосы, где в последнее время не было настоящих зим, одна мерзкая слякоть. Здесь же — северные ветры принесли настоящие зиму, одели горы в белые халаты, снежной пелериной сокрыли от людей землю. Снег продолжал идти, он шел — и не таял…
Люди Ахмад Шаха обычно передвигались на лошадях, здесь в каменном безумии круч, когда в некоторых местах от одной стены ущелья до другой камнем окинуть можно, лошадь как транспортное средство было куда лучше, чем бронетранспортер. Сколько их — ржавых, забытых, даже не эвакуированных[177] лежало на каждом километре этой залитой кровью трассе — и не сосчитать. У Масуда был один советский перебежчик, которого знали как Костю Бородатого — он воевал в отрядах Масуда и поджег не одну советскую бронемашину. Хасан сначала думал выяснить кто это такой, но потом отказался от этой идеи. Бородатые были здесь все, и он в том числе, а пушту, чтобы спросить у афганцев о Косте Бородатом он не владел. Так и осталось это имя неразгаданной тайной.
Сейчас, когда выпал снег, лошадей решили не мучить — оставили в кишлаке. Вместо этого им дали нескольких ишаков — выносливых и неприхотливых трудяг, настоящих мохнатых грузовичков здешних мест. На них погрузили запас продовольствия, оружие и — пошли…
Их было человек двадцать, среди них бы и сам Масуд. Масуд шел вместе с ними как простой солдат он вообще старался ничем не отличаться от простых бойцов — он одевался как они, ел то же, что и они, говорят, что и воевал вместе с ними. Лично. Тем самым он сильно, очень сильно отличался от любого лидера моджахедов, что входили в Пешаварскую семерку — те уже давно жили как богачи, а на афганской земле не бывали по нескольку лет. В отличие от них Масуд не уходил в афганской земли никогда, он воевал лично и рисковал своей жизнью — это не могло не вызывать уважение.
Сейчас Масуд шел в основном ядре каравана, иногда переговариваясь с бойцами на гортанном местном наречии. Ни слова из сказанного русские не понимали.
Их выделили в головной дозор вместе с еще одним русским — снайпером. Дезертиром, тоже оставшимся служить у Масуда. Поначалу он, уже давно служащий у боевиков, решил показать свое старшинство — но Шило и Скворцов осадили его быстро. Как никак — дезертировал он ефрейтором да еще обыкновенным пехотинцем. Против старшего лейтенанта и прапорщика спецназа — он был никем. И он это понял.
В дозор их выделили потому, что оставлять с ними афганца смысла не было — они просто не поняли бы друг друга. Вот их и выделили — на самое опасное направление. В случае засады в них в первых полетят пули, и они тоже должны будут стрелять. Возможно в своих. Ни Шило ни Скворцов в своих еще не стреляли и старались не думать как это будет…
—
— Слышь, Абдалла! — Шило шел первым, он сек местность, на только что выпавшем снегу замаскировать силы засады непросто, и только поэтому Скворцов решил пообщаться с ефрейтором-дезертиром — а почему тебе имя такое дали? Абдалла? Как из Белого солнца пустыни.
— Мое дело!
— Твое так твое. Ты хоть имя то свое помнишь?
— Мое имя Абдалла, ясно! Я воин ислама!
— Ты из штанов не выпрыгни, воин! — насмешливо подхватил Шило — и секи левую сторону, а то меня одного на все стороны не хватает.
Прошли — еще с километр, молчание, оборванный разговор висел над ними подобно снеговой, свинцово-серой, полной снега и острого, колючего льда туче. Нарушить молчание решился Скворцов.
— Ты хоть скажи, как ты сюда попал, правоверный…
