— Это война и оружие нам сейчас нужнее.
— Война? А что я получу от этой войны? Русские месторождения? Сынок, если случится война, то я не только не получу — но и потеряю. А вот парни с другого побережья — зарабатывают и зарабатывают прямо сейчас. Иногда я встаю утром и задаю себе вопрос — черт, Рик, а так ли много у тебя разногласий с русскими? И не стоит ли протянуть руку дружбы через океан, ведь у нас с ними общие интересы: получить достойные деньги за свой товар. К тому же русские давно интересуются — как это мне удается держать коэффициент извлечения запасов на моих месторождениях в два раза выше, чем у них. И нельзя ли поделиться секретами, ведь секреты тоже стоят денег.
— Вы не посмеете
Глаза магната окончательно подернулись ледком, голос стал тихим и каким-то скрежещущим.
— О, нет… сэр, посмеем. Еще как посмеем. Последний раз это выражение «вы не посмеете» слышал мой отец. Знаете когда? В шестьдесят третьем![175] Мы оплачиваем весь вашингтонский балаган, не парни с Бурбанка. Вы по уши в дерьме, вы все, вся ваша команда! Грязи хватит на всех, да, сэр! И это значит только одно: что мы скажем — то вы и сделаете, не будь я Ричардом Кребсом.
Лето 1987 года
Он сидел на крыше глинобитного дома, в котором они провели вчерашнюю ночь и из которого вечером должны были тронуться в путь и смотрел. Опершись на автомат, он смотрел вдаль, на стену гор, закрывающую полнеба, на бегущие по небу облака. Эти облака шли с севера — значит, они шли с Родины. С Родины, которую он уже стал забывать.
К этому времени он действительно стал забывать, он привык к имени, которое дал ему Ахмат Шах — Хасан, он привык к простой афганской пище и незатейливому афганскому быту, он привык к постоянному перемещения с места на место — редко когда Масуд останавливался в каком-то доме больше чем на одну ночь. Он уже начал понимать, когда к нему обращались на пушту, афганские бачата-пацаны уже не дичились его, а предлагали поиграть в свои бесхитростные игры. Один раз он участвовал в строительстве дома — его здесь строили все вместе, как и раньше в русских селениях. Постепенно он становился афганцем, одним из них. Одним из врагов.
Нет, он по-прежнему числил их врагами. Он не забывал, что доводилось ему видеть раньше — одного русского пленного моджахеды четвертовали, еще с одного сняли кожу, еще одного кастрировали, ослепили и отпустили. Но теперь он понимал, что афганцы очень разные и мерить всех одной меркой нельзя.
Удивительно — но у Ахмад Шаха не было пленных. Верней, они бывали — но долго не задерживались. Их передавали представителями Пакистанского красного креста, либо пленные по доброй воле оставались в отрядах, либо и вовсе некоторых отпускали. Один из таких вот оставшихся пленных — теперь у него было мусульманское имя, местная жена и он обучал местных крестьян тому, чего умел сам — он поведал Хасану, почему он решил остаться с Масудом. Он не попал в плен — он сбежал, сбежал от озверевших от наркоты дедов, издевавшихся над новенькими. Его счастье что он не попал на мины и его подобрали люди Масуда — боевики из ИПА скорее всего казнили бы его. Теперь он был предателем — но у Хасана не повернулся язык обвинить его в этом. То, что он рассказывал про казарменные нравы[176], было по-настоящему страшно — в спецназе такого невозможно было представить.
Были в окружении Масуда и другие люди. Ни Хасан ни Ахмад — так теперь называли прапорщика Шило не разговаривали с ними по душам, просто не было принято. Но по повадкам «своих», спецназовцев они узнавали — и оставалось только гадать, какие задания они выполняли.
А как все начиналось… Ведь именно после того, безумного боя на границе, уже на пакистанской территории Масуд поверил им. Теперь один из них постоянно должен был находиться рядом на расстоянии вытянутой руки.
Как вспомнишь — так вздрогнешь…
Зима 1987 года
