— Рафик Шах Наваз силен в глазах генералов тем, что он демонстративно не подчиняется мне. Он не подчиняется — и генералы думают, что он сильнее меняю. Если они увидят, что все по-другому — они отвернутся от его, все как один. Выбери кого-то, кто больше всего завязан на контакты с ашрарами и арестуй его. И будь готов! Если Шах Наваз выступит — будь готов отразить его удар. Если нет — ему хуже, он потеряет намус[295], а это — навсегда. Только доложи мне, когда будешь готов.
— Слушаюсь, Саид Раис.
29 июля 1987 года
День пандшанба. Четверг. Конец недели, завтра джума, пятница, выходной. День отдохновения, день обращения к Аллаху.
Но пока еще была пандшаба. И не все итоги были подведены, не все долги — розданы. Камни разбросаны — настало время их собирать.
Последние дни запомнились старшему лейтенанту непрерывным перемещением с места на место. Каждый день судьба гнала их с виллы на виллу, нигде они не задерживались дольше нескольких часов — а дважды они и ночевали в машине. Машины они тоже меняли, пересаживаясь с родного УАЗа на старую бурубахайку, с нее на престижную Тойоту, с нее — на Волгу-такси. Еду покупали в дуканах, всегда были настороже. Казалось просто невероятным, что кто-то мог обеспечивать этот ежедневный калейдоскоп машин и вилл — но это было. Впервые старший лейтенант — теперь просто Туран — почувствовал что значит быть чужим среди своих. Он видел своих — из сороковой армии, из советнического аппарата, гражданских, коих в Кабуле тоже было не мало. Но он не видел в них своих, он не искал из взгляда, не пытался заговорить. Теперь он был — афганцем-диверсантом по кличке Туран, самое страшное, что им же он был и в душе.
На Востоке, ближе к экватору темнеет быстро, а в Кабуле еще быстрее — город, расположенный в огромном кратере, почти моментально, незаметно для глаза погружается во мрак. В восемнадцать ноль-ноль начинается комендантский час, улицы темнеют, для передвижения по городу нужен специальный пропуск. А кабульский мрак — особенный, в нем полно теней, скрывающихся от людей при свете дня — это тени не знают жалости. Но для этих теней они были своими, им бояться им было нечего.
Толвак остановил автомобиль у очередного дувала, заглушил двигатель. Молча вышел из машины, постучал в ворота и ему их сразу открыли. Туран и Кочай остались сидеть в машине.
— За кем мы идем? — вдруг спросил Кочай
— Мужик с того каравана. Последнего — неохотно пояснил Туран.
— То я знаю… — Кочай вдруг перешел на русский, на котором он не говорил уже дней десять — ты мне скажи, старшой, что он так нужен то всем.
— Кому — всем?
— Полкану нашему. Потом этим еще… зеленым, бля… Мы ведь так и не отсидели свое на губе, прикинь?
Для военного это было почти что святотатством.
— Оно тебе — надо?
— Да хоть знать буду, за что воюем. Ты ведь с ним трепался за что-то, старшой?
Скворцов решил не скрывать. В конце концов не было у него человека ближе в этих скитаньях, в этой непредсказуемой игре, в которой партнером была сама жизнь.
— Разведчик это. Шпион американский.
Кочай чувствительно ткнул командира в бок
— Я ведь серьезно. Не хочешь говорить — так и скажи — мол, иди, тащ прапорщик на три всем известные буквы.
— А я что — на шутника похож?
Шило не сразу осознал, что командир не шутит.
— Так что… он и в самом деле? И что он тебе сказал?
— Да ничего не сказал. Для беседы много времени было?
— Немного, ты прав. А что он тут делал, он тебе не сказал?
— Нет. Вот вынем его — тогда спросишь.
Вернулся Толвак. Бегом, сразу завел мотор.
— Надо спешить — Толвак говорил по-русски не очень хорошо, но понять было можно — он совсем рядом, будет там еще пару часов.
Туран положил руку на руль.
— Э, нет, рафик. Вот спешить то — как раз не надо…
Военная промышленность Советского союза специализировалась на производстве кондового оружия, простого — но дубового и не слишком удобного. Вот скажите — автоматы есть в исполнении Н — то есть с креплением для ночного прицела, и Б — то есть бесшумные, с нарезкой для глушителя. Неужели надо много ума, чтобы сделать модификацию НБ? Нет, таких не делают…
Машину они оставили на той же самой улице, заглушили двигатель — топлива было немного, а пустая машина с работающим двигателем могла привлечь к себе внимание. На троих у них было три автомата с ПБС и один ночной прицел НСПУ, здоровенная, неудобная дура, весящая под два килограмма. В этот ночной прицел Туран и рассматривал улицу, лежа на плоской крыше одной из вилл. И то что он видел — ему не нравилось.
