— А теперь полистаем «7 дней» Максимова. Главный герой — бывший комиссар Красной Армии и большевик Петр Лашков, у которого руки немножко в крови. Имя у него чисто русское. Но из наших архивов я знаю еще другого Лашкова — Генри Самуиловича, старого еврея-чекиста и генерала НКВД, который во время Великой Чистки в 1937 году сбежал в Японию.
Затем Максимов описывает не просто детдома, а СПЕЦдетдома, но что это такое — не объясняет. Что же это за спецдетдома? Это специальные детдома, куда помещали детей типа РВН — родственников врагов народа. В том числе и детей Генри Самуиловича Лашкова.
Внук старого Лашкова — Вадим, понимай, Владимир Максимов, так как в книге много автобиографического. И этот Вадим почему-то очень интересуется психколонией для душевнобольных, устроенной в бывшем монастыре. Заметьте связь: бывший монастырь — и психколония. И почему это Вадима туда тянет? Прямо как пьяницу к водке (с. 341–342).
Но вскоре Вадим и сам попадает в психбольницу. У читателя, естественно, возникает вопрос — почему? Но здесь Максимов всячески мутит и отмалчивается. Он детальнейше описывает жизнь своего героя в сумасшедшем доме, но почему он туда попал — неизвестно. Кстати, дурдом — это самое интересное место в книге. И только с большим трудом, этак между строк, узнаешь, что Вадима посадили в дурдом за попытку самоубийства. Однако это же самое делают не только в СССР, но и в США. Это стандартная процедура.
Опять вопрос — почему? И только случайно узнаешь, что Вадим пытался покончить самоубийством, так как жена, которую он вовсе не любил, бросила ему упрек, что он «недееспособен» (с. 338). Но даже и здесь термин какой-то уклончивый, как все у Максимова. Почему бы не сказать прямо — импотенция, половая слабость? Итак, импотента посадили в дурдом, чтобы спасти его от самоубийства. А Максимов наводит тень на плетень и раздувает из этого политическое дело.
В книге часто встречаются хромые и косые, алкоголики и самоубийцы. Кстати, сам Максимов сухоручка и алкоголик, бухарик. На с. 396 муж и жена алкоголики, как пишет Максимов — «выблядки». В конце концов муж повесился. Масса вульгарных выражений, как то:
В книге довольно много секса, но все это как у собак и кошек: под лестницей, на грязном полу, в самое неподходящее время, без любви, как в «Без черемухи». Много жестокости, где попахивает садизмом, но автор душой всегда с преступниками. Все это типично для вырожденцев с больным полом и психикой. Вот они и переносят все это в литературу. И требуют, чтобы их печатали.
Язык книги тоже какой-то хромой и косой, обрывистый, запутанный, как будто все это писалось с перепоя. Критики из дегенератиков называют это «орнаментальной прозой». А психиатры называют это шизофрения, мозговой разжиж. Например, вместо «смертельная бледность» они вам скажут «смердная блядность» — и будут уверять вас, что это модернизм, язык будущего. А вы, дурак, этого просто не понимаете.
Видно, что Максимова беспокоит «еврейский вопрос». Начинается, как будто, с антисемитизма (с. 369–370). Но вслед за этим жидоед вдруг превращается в жидолюба: вдруг появляется некий идеальный еврей Ося Меклер, перед которым стелятся все гойки. Но потом и этот идеалист-счастливчик тоже кончает самоубийством.
Почему? Опять какая-то тайна, загадка. Ох, любит Максимов писать загадками. Но я разгадываю вам и эту загадку. Дело в том, что действительно есть некоторые гойки, которые специализируются на евреях. Как правило, это минетчицы, француженки, 69-ницы, что означает латентную или подавленную гомосексуальность. И лезут они к евреям, так как знают, что там этого больше всего.
Подходит такая шабес-гойка к идеальному еврею Осе Меклеру и говорит: «Эй, Ося, хочешь любовь по-французски? Да ты не бойся. Ведь я ж знаю, что ты ничего другого не можешь». Вот потому-то Ося и повесился. Вы уж извините меня за такие выражения, но без этого вы не поймете всех этих модернистов.
Это знают миллионы вырожденцев, но писать об этом, конечно, не полагается. Это — табу. С точки зрения нашего генерал-архиепископа Питирима, это называется союзом сатаны и антихриста, к которому склонны многие ведьмы. Но результаты этого частенько довольно печальны. Если присмотреться, то все это вы увидите и среди ваших знакомых.
В принципе: Максимов описывает вырождение семьи Петра Лашкова — или еврея-чекиста Генри Самуиловича Лашкова — якобы в наказание за кровь, пролитую им во время революции (с. 466). Все его дети — выродки всех сортов и оттенков. Последний мужской отпрыск этого рода — «недееспособный» Вадим — уже сидел в сумасшедшем доме. Дочь Антонина, старая дева, до 40 лет живет с отцом, потом выходит замуж. Но затем она, в 40 с гаком, почему-то спуталась с молодым еврейчиком, тем самым идеальным Осей Меклером.