— Простите, но как по мне, так это дичь какая-то, мы живем в современной развитой стране в 2022 году, а люди по-прежнему называют друг друга лордами, баронами и дамами и чем там еще и набирают себе этих дутых титулов за сослуженные службы, вообще никак этого не скрывая. В смысле, разве такое происходит где-то еще в мире или исключительно мы такие испорченные и чудны́е?
Кристофер выдал горестную улыбку.
— Британия — страна исключительная во всех возможных смыслах.
— Что, вероятно, — сказала Джоанна, — и делает ее такой колоритной.
Несомненно, эта реплика задумывалась как беспечная, однако досадила она Прим мощно. Бездеятельность, успокоительный юмор, пожать плечами и согласиться — вот приемы, какие ее мать в эти дни применяла, казалось, чтобы вырулить из любого положения. Все это начинало действовать Прим на нервы.
Эндрю, судя по всему, этот разговор тоже надоел.
— Может, кино посмотрим? — предложил он.
После некоторого обсуждения выбор был сделан. Джоанна попросила чего-нибудь «посовременнее, чем обычно», что, как оказалось, означает «цветной фильм» и желательно не старше шестидесяти лет. Прим наложила вето на «А теперь не смотри» (триллер о скорбящей супружеской чете, которая, находясь в Венеции, сталкивается со смертоносной фигурой, облаченной в красное)[8] на том основании, что ее слишком много раз уже принуждали это смотреть. В итоге сошлись на «Влюбленных женщинах» в версии Кена Расселла[9]. К собственному удивлению, Прим осознала, что фильм ей, в общем, нравится — особенно сцена с гомоэротической борьбой нагишом, — но она вместе с тем очень устала от длинной рабочей смены и уснула на диване задолго до финала.
Назавтра она проснулась поздно и с удовольствием осознала, что у нее выходной. Спустилась примерно в одиннадцать и обнаружила Кристофера в кухне одного — он там пил чай и читал воскресные газеты. Сперва он не заметил ее, поскольку слушал музыку в шумоподавляющих наушниках. А когда осознал, что не один, и снял наушники, Прим удивилась, обнаружив, что Кристофер слушает джаз-фанк 1970-х, — подумать только.
Матери дома не было, она вела утреннюю службу, отец наверняка был в церкви с ней, обеспечивая моральную поддержку (вопреки своему атеизму). Прим заварила себе кофе и съела плошку кукурузных хлопьев. После чего Кристофер предложил прогуляться вместе.
Они пересекли унылый лоскут парковки между домом священника и центральной площадью и вскоре двинулись вдоль главной улицы Грайтёрна. Городок никогда не был обаятельным, а за то время, что Прим провела в университете, изменился к худшему. Оба паба, «Колокол» и «Белая лошадь», стояли заколоченные. Лавка мясника Эйбелмена — неотъемлемая часть ее семейного мира почти два десятилетия — закрылась в этом году, как закрылись и почтовое отделение, и единственный банк на всей главной улице, и некогда процветавшая книжная лавка. Единственное предприятие, возникшее за последние несколько месяцев, — доставка пиццы, и обосновалась она там, где прежде была почта, витрины все еще завешены газетами, к фасаду приколочена временная вывеска. Впрочем, примерно в полутора милях отсюда, на окраине города, недавно возник новый торговый центр, а в нем два супермаркета, оптовый магазин домашней утвари, магазин со сниженными ценами и кофейня — все принадлежат большим британским сетям. Вот сюда-то жители Грайтёрна стекались каждый день, оставляя свои автомобили на бескрайних парковках этого торгового центра и прочесывая магазины в поисках доступных предметов, считая тем не менее пять фунтов малой ценой за чашку кофе, если это позволяло им бесплатно пользоваться вайфаем и укрываться в тепле сколь угодно долго. Тем временем главная улица оставалась безлюдной и заброшенной.
— Ты посмотри, как все изменилось, — сказал Кристофер. — Совсем не так было, когда я приезжал в последний раз. — Он остановился и сосредоточенно нахмурился, пытаясь вспомнить что-то. А затем продекламировал: — «Где вы, луга, цветущий рай? Где игры поселян, весельем оживленных?»[10] — Глянул на Прим, очевидно ожидая, что та узнает цитату. — Ну же, — подбодрил ее он. — У тебя английский в универе был, верно? Должна знать, откуда это.
Она покачала головой.
— «Погибель той стране конечная готова, где злато множится и вянет цвет людей!» Нет? Вообще не откликается?
— Боюсь, нет.
Он вздохнул.
— Видимо, это показывает, до чего я стар. Я как бы по умолчанию считал, что стихотворения вроде «Опустевшей деревни» все еще есть в учебной программе. Оливер Голдсмит — слышала о таком? «Векфильдский священник»[11].
Прим не слышала.
— Я из-за вас чувствую себя ужасно невежественной, — сказала она.
— Ах, что ж. — Он улыбнулся. — С тех пор, как я сам был студентом, все изменилось, я отдаю себе в этом отчет. Вы теперь читаете всякую интересную всячину, какую в Кембридже в 1980-е и взглядом-то не удостоили. А все равно — хорошие стихи, если решишь-таки прикоснуться. Не сомневаюсь, у твоего отца экземпляр Голдсмита где-нибудь да завалялся. Они, по сути, о том, как капитализм разрушает общины.