Этот намек растравил в Прим любопытство. Когда в десять вечера все наконец расселись ужинать (отец сделал доброе дело, замесив в одной посуде пасту и песто), она заикнулась об этом в разговоре с родителями, но отклик получила обескураживающий.
— Ох, батюшки, — произнесла мать. — Ты Кристоферова блога начиталась, да? Бросил бы он это дело, честное слово.
Заметив удивление дочери, Эндрю лишь добавил:
— Помнить тебе о нем стоит лишь то, что он
Размышляя обо всем этом тем вечером в постели, Прим прикинула, что в последний раз они с Кристофером Сванном виделись не меньше пяти лет назад. Даже теперь не могла она вспомнить, чем он зарабатывал на жизнь, и уж точно ничего другого о нем не помнила, если не считать того, что он вроде был женат на американке и сколько-то пожил на Восточном побережье, после чего развелся и вернулся в Королевство. Прим забыла спросить, надолго ли он к ним в гости. На день-другой, не больше, понадеялась она.
Его прибытие в субботу утром она пропустила, поскольку день у нее начинался рано — мать отвезла ее чуть ли не впотьмах по беркширской глубинке в аэропорт к началу ее смены в шесть утра. А потому впервые гостя она увидела, вернувшись домой во второй половине дня. А первую половину дня Прим провела, наблюдая, как плошки с суси вьют петли вокруг столиков, занятых воодушевленными путешественниками, и после у нее опять кругом шла голова и она слишком устала даже для того, чтобы ехать домой общественным транспортом, — проделать путь всего в пятнадцать миль, который тем не менее мог занять и все три часа, поскольку большинство местных автобусных маршрутов за последние десять лет поотменяли. Вот она и взяла такси — половины заработанного за девятичасовую смену как не бывало — и оказалась дома без четверти четыре. Кристофер с матерью сидели в библиотеке, рассматривали старый фотоальбом и хихикали над фотокарточками эдак втихаря и довольно-таки междусобойственно. Ее отец нашелся в гостиной, смотрел старую британскую кинокомедию в декорациях школы-интерната, под названием «Счастливейшие дни вашей жизни»[6]. Всего нескольких минут Прим хватило, чтобы понять, что это не для нее, но она знала, почему ее отцу нравятся такие фильмы. Было в мире, который они отображали, нечто изысканно-успокоительное: черно-белая Британия 1950-х, знакомый набор хара́ктерных актеров и череда безобидных фарсовых ситуаций, в которые те влипали. Прим предположила, что это его вариант перепросмотра старых серий «Друзей»: ностальгия по временам, когда он был настолько молод, что уж и сам себя таким не помнит. Прим понравилось, как он улыбается, какое у него спокойно-удовлетворенное лицо, а затем она предоставила ему досматривать, сама же пошла наверх — принять душ и перехватить пару часов сна.
Позднее в тот вечер за ужином ей выдалось понаблюдать за взаимоотношениями между ее отцом, матерью и материным другом.
Прим знала, что Джоанна знакома с Кристофером дольше, чем с мужем. Они вместе учились в Кембридже за несколько лет до того, как Джоанна познакомилась с Эндрю. В результате между двумя университетскими друзьями сохранялась некая особая давняя стойкая сокровенность, до причащения к которой отец Прим, очевидно, не был допущен. В разговоре Джоанна и Кристофер все возвращались и возвращались к своим кембриджским дням, Эндрю же, окончившему университет поскромнее, добавить было нечего. Как и Прим, ему оставалось лишь сидеть и слушать — и время от времени задавать уточняющие вопросы.
— Так вот, прочла я какое-то время назад мемуары Брайена, — говорила Джоанна, — и оно как накатило. Я столько всего забыла, оказывается.
Вид у Эндрю уже сделался растерянный.
— Кто такой Брайен?
— Брайен Углен. Мы о нем говорили при тебе уйму раз. Лучшими друзьями были мы втроем — с тех самых пор, как познакомились на первой же неделе.
— А, да… который умер в прошлом году.
— Точно. Ну, год пенсии он все-таки успел пожить в удовольствие, пока его рак не настиг, беднягу, тогда-то он свои небольшие мемуары и написал.
— Я бы глянул, — сказал Кристофер. — У тебя есть экземпляр? Может, почитаю, пока я здесь?
— Да, конечно. Джеки прислала мне экземпляр рукописи. Где-то у меня в кабинете лежит. На самом деле я его уже не первую неделю найти не могу, но он там, это точно.
— Джоанна, тебе
Она не обратила внимания на этот укор и продолжила:
— Я и забыла, что водила его на столько салонов к Эмерику. Они, очевидно, произвели на него большое впечатление.
— Погоди, а Эмерик — это кто?
— Ой, ну брось, милый, я тебе часто о нем рассказывала.
— Это дон-историк[7], которого вы все побаивались?
— Дон-философ, — поправила его Джоанна, похлопывая по руке.
— Это который с роскошной дочерью, игравшей на клавесине… Вирджиния ее, кажется, звали, верно?
— Лавиния, — сказала Джоанна. — И не на клавесине, а на клавикорде. И не играла, а пела песни, а ей кто-нибудь на клавикорде подыгрывал.