— Его увезли в Адденбрук вчера после обеда, судя по всему. Подозрение на аппендицит.
Я вообразил, что нашего почтенного гостя это должно расстроить, и действительно, когда мы несколько минут спустя прибыли в Эмерикову квартиру, вид у него был не сказать чтобы жизнерадостный. Питер Кокерилл оказался долговязым, тощим, угловатым мужчиной с тонкими чертами и выражением лица в лучшем случае меланхолическим. Он сидел сам по себе на одном из четырехместных диванов, держа на коленях открытый экземпляр своего недавно опубликованного романа. По временам он отпивал белое вино из бокала, стоявшего рядом, но в основном был сосредоточен на книге, карандашом делая пометки на полях. Выглядел он уверенным в себе, и с учетом того, что комната заполнилась на три четверти, возможно, не очень-то доволен был, что явка для таких салонов сегодня сравнительно низкая, — обычно места оставались исключительно стоячие. Я заметил, что сегодня ни Роджер Вэгстафф, ни Ребекка, его верная пособница, не явились.
На другом диване, напротив Кокерилла, сидела Лавиния Куттс. По обе стороны от нее размещалось по старшекурснику, они увлеченно пытались произвести на нее впечатление — похоже, впрочем, без особого успеха. Ее взгляд скользил по комнате, и когда она увидела меня, наши взгляды на секунду-другую сомкнулись. Глаза у нее были очень темной синевы, и в них билась невероятная энергия. Гипнотические глаза — вот самое очевидное определение. Вырез у ее коктейльного платья был довольно низкий, и, опасаюсь, я в него уставился, поскольку через миг ощутил, как Джоанна тычет меня локтем под ребра. Я от неожиданности обернулся.
— Хватит таращиться, — сказала она попросту. — И сходи мне за бокалом вина.
Мы устроились рядом с Кокериллом на диване. Через несколько минут слева от нас застенчиво откашлялись. То был доктор Джонатан Глейзби, дон английского языка и литературы, знаменитый своим комически тихим голосом и неспособностью держать порядок в классе, будь там хоть всего три студента. В отсутствие самого профессора Куттса представить докладчика вменили в обязанность как раз доктору Глейзби. На ноги он воздвигся со зримой неохотой.
— Добрый вечер, публика, — произнес он в характерной для себя манере — шепотом. Чтобы осознать, что он вообще что-то говорит, и перестать болтать между собой, публике понадобилось некоторое время. — С большим удовольствием… с
Тут Кокерилл — уже было привставший с дивана, однако усевшийся обратно примерно на пятой минуте вышеприведенной речи — наконец встал, откашлялся и принялся читать из книги, зажатой в его бестрепетной руке.