Стоял как раз ноябрь 1982 года, когда я ближе к вечеру шел мимо «Тетушкиной» и заметил Джо, сидевшую за столиком у окна. Центр Кембриджа погружен был в ту особую мягкую густую синеву позднеосеннего света, и я шел по переулку в досрочно ностальгическом умонастроении, осознавая, что буду скучать по этому городу, когда краткий мой срок здесь подойдет к концу. Я увидел в окне силуэт Джо, вычерченный в сияющем янтаре света в чайной, и на миг меня резко дернуло изнутри. Я все еще был немножко влюблен в нее, и после того, как мы расстались, обратно наладилось не то чтобы всё. Не сказать, что мы избегали друг дружку, но между нами оставалась некая неловкость, которую я ощущал мучительно, и, подозреваю, так же чувствовала это и она. А потому я всякий раз медлил, прежде чем заговорить с ней. Но полегче мне стало от того, что она была не одна. С ней сидел Томми Коуп, наш общий друг и начинающий писатель, а также (к моему удивлению) и студент-третьекурсник с экономического факультета по имени Найджел. С этим персонажем я прежде ни разу не разговаривал; на первом курсе он жил на одной лестничной площадке с Крисом, и мы все над ним потешались, и видеть его с Джо было странно. Я решил выяснить, что происходит, и вошел к ним в чайную.
Бедолага юный Томми, должен я сказать, смотрелся даже несчастнее обыкновенного. Излишне говорить, что он пребывал в муках своей очередной невзаимной романтической одержимости, и я, услышав имя его потенциальной
— Ребекка? Ребекка Вуд? Да неужели?
Он кивнул, лицо его — само страдание. Я взглянул на исписанный от руки листок перед ним.
— Стихотворение?
Он вновь кивнул. Я взглядом попросил дозволения прочитать. Он бессловесно придвинул мне листок по столу.
И еще несколько строф в том же духе. Я толком не знал, что и сказать.
— Как бы ты отозвался, — спросил он меня, — если бы тебе прислали такие стихи?
— Мне кажется, на этот вопрос должна отвечать Джо.
— Я уже ответила, — сказала она. — Я ему объяснила, что не поняла бы ни слова из всего этого и куда как предпочла бы, чтоб меня пригласили выпить. Кроме того, он это еще ей даже не показывал.
У Найджела вырвался смешок. Неприятный звук. Я зыркнул на него, после чего вернулся к Томми — тот продолжал стоять на своем:
— Ну слушай, это же
— Мне кажется, Джоанна права, — влез Найджел.
— А мне не кажется, — сказал Томми. — Я по-прежнему считаю, что поэзия — вполне себе подход.
— Ладно, — сказал я. — Но, может, все же что-то прямее и понятнее? Например… не знаю… «Ребекка, Ребекка, погоняй моего дровосека»?
Тут уж Найджел заржал громче прежнего и разбрызгал по столу слюну, частично попав мне на кекс. Я быстро пожалел о своей шуточке. Томми был все-таки вроде как друг, и не следовало над ним потешаться в присутствии этого балбеса, который, как я уже теперь заметил, сидел чуток слишком впритирку к Джо и все поглядывал на нее чуток слишком пристально. Чтобы сменить тему, я взял в руки роман в твердом переплете, который Томми принес с собой.
— «Адское вервие», — прочел я. — Что это?
— Я совершил ошибку, купив это, — ответил он. — Хотел понять, что это такое.
— Это писатель, который на следующей неделе будет на салоне у Эмерика, — пояснила Джо. — Я подумала, может, Томми захочет пойти со мной как гость.
— О, да? И что надумал? — спросил я у него. — Пойдешь?
— Решительно нет. Подобной показной чепухи я сроду не читывал.