Начал он с того, что поведал мне о Шеронской декларации, которую составили в доме Уильяма П. Бакли[80] в Шероне, Коннектикут, в сентябре 1960 года и подписали порядка девяноста собравшихся там студентов. В декларации говорилось, что американские консерваторы должны посвятить себя ограниченному управлению и сойтись на принципе, утверждающем, что «свободная рыночная система предпочтительнее любых других». Роналд Рейган в 1962 году присоединился к Национальному попечительскому совету группы и по-прежнему состоял в ней как почетный председатель. Крис рассказал мне о том, что в 1964 году организация полнокровно поддерживала Барри Голдуотера в его попытке стать президентом США, и о катастрофическом провале той кампании. Он рассказал мне о годах упадка в конце 1960-х и в начале 1970-х, когда противостояние Вьетнамской войне было на пике и студенческим активизмом в американских студгородках заправляли либеральные левые. Примерно в то время, сказал он, у «Молодых американцев за свободу» развилась их одержимость одной конкретной идеей: Срединная Америка содержала в себе консервативное большинство (также иногда именуемое «молчаливым большинством»), которому не нравились антивоенные протесты, контркультура, газеты и телеканалы мегаполисов, кинопромышленность, «Красивые люди»[81] — одним словом, все, что можно было бы описать как «либеральный истеблишмент», каким его описывал Кевин П. Филлипс, молодой юрист из администрации Никсона, в его влиятельном труде «Крепнущее республиканское большинство». В самом президенте Никсоне «Движение» разочаровывалось все сильнее, его отношения открытости с Китайской Народной Республикой рассматривались как предательство консервативных ценностей (один из пяти основополагающих принципов Шеронской декларации — «Коммунизм необходимо победить, а не отгородить»). Тут же, в 1974-м, подоспело учреждение «Конференции консервативных политических действий» (которая и по сей день остается крупнейшим ежегодным общемировым собранием консерваторов). И наконец, состоялись выборы Рейгана в президенты, что перенесло все «Движение» с периферии в основное политическое русло, и в результате многие его основатели и вожаки получили властные посты в Белом доме и были теперь заняты не простым активизмом, а настоящей правительственной деятельностью.
— Будь у Лавинии дружок постарше, — сказал Крис, — и водись он с ними в 1970-е, вполне возможно, что у него были бы друзья в нынешней рейгановской администрации. А потому поверю ли я, что они мотались на встречи с ними по выходным? Могу. Вполне. Она с тем парнем все еще на связи?
Я пожал плечами.
— Мне-то почем знать, — ответил я.
Мы с ней до сих пор и не разговаривали-то ни разу.
Джо согласилась взять меня с собой еще на один салон, но по какой-то причине ей пришлось в последнюю минуту отказаться от похода, и я туда отправился в одиночку. Проходил он морозным вечером в середине февраля 1983 года. Занятное это было ощущение — подняться по теперь уже знакомой лестнице. Направляясь на ту встречу, я более не нервничал, более того — ничто в Кембридже меня более не нервировало. Как-то так вышло, что за последние два с половиной года неотесанный, не от мира сего школяр из бесплатной школы в Миддлсбро куда-то тихонько подевался, а его заменил куда более уверенный в себе молодой человек, который теперь чувствовал себя вполне в своей тарелке среди этих древних зданий и клуатров, принимал их как должное, — в точности так же относился он к улицам своего жилого микрорайона. Провинциальная гусеница преобразилась в привилегированную бабочку и даже не заметила, как это произошло.
Плана у меня в тот вечер не было, а вот намерение имелось. Намерение это состояло в том, чтобы завести беседу с Лавинией Куттс и выяснить, если удастся, что-нибудь насчет тех лет, что она провела в Америке, а также разузнать (пусть это и маловероятно), есть ли хоть сколько-то правды в слухах о том, что существует «Теневой кабинет», салон в салоне, происходивший через некоторое время после основного события.
Как именно я этого добьюсь, оставалось неясным.
Что ж, в разговор с Лавинией я вступил, однако не самым удовлетворительным манером. Вокруг нее, как обычно, обожатели увивались подобно мухам. Я болтался по краю этой толпы хохо-хенри[82], прислушиваясь, как обычно, с зачарованным отвращением к бессодержательным репликам заигрывания, с которыми они обращались к ней со столь шумной самонадеянностью. (К большинству проявлений кембриджской жизни я, быть может, и привык, однако к ослиным этим голосам привыкнуть так и не смог.) Посредством упорства и некоторого настырного физического маневрирования мне удалось оказаться с ней рядом — а также хватило прозорливости прихватить с собой по пути бутылку шардоне — и предложить пополнить ей бокал. Лавиния благодарно кивнула, и я воспользовался этой возможностью, чтобы спросить:
— Не споете ли вы нам сегодня?
На что она ответила:
— Нет, — и ушла в другой угол комнаты.
И к этому (для протокола) свелось все наше общение с Лавинией Куттс — с тех пор и далее.