— Называйте как хотите. Древние друиды-кельты то, что происходит после смерти, видели совсем иначе. Они верили в переселение душ. Когда тело умирает, ваша бессмертная душа просто подыскивает другое тело и вселяется в него.
— Перерождение, иными словами.
— Опять-таки, называйте как вам угодно. Я предпочитаю именовать это «ренессансом».
— То есть вы верите в то, что после смерти вы… возродитесь?
— Я верю, что после смерти настанет время, когда мои книги будут забыты. Но потом они вернутся.
— Это, должно быть, утешительная мысль.
— О, просто думать ее недостаточно. Ее надо
Его бокал опустел — как опустела и бутылка. Я прикинул, что примерно на три четверти ее выпил он. А также начало казаться, что разговаривает он сам с собой, а не со мной. Я видел, что веки у него смыкаются, и расценил это как намек на то, что мне пора бы подняться из кресла.
— Это было увлекательно, — сказал я. — Но, кажется, мне пора идти. Вы не возражаете, если я воспользуюсь уборной?
— Вовсе нет, — отозвался он. — Вон в ту дверь. Будьте готовы к субарктическим температурам.
Там и вправду было леденяще. Габариты и этой комнаты показались несуразными. Ванна была бескрайней. На то, чтобы наполнить ее, ушли бы часы. Мочевой пузырь у меня уже едва ли не разрывался. Моча хлынула стремительным потоком и не истощалась как будто минут пять. После этого я взглянул на себя в зеркало и скроил гримасу. Побрызгал холодной (ледяной) водой себе в лицо, после чего примерно с минуту просидел на крышке унитаза, пытаясь протрезветь. Погодя осознал, что и сам я задремываю. Вздрогнув, проснулся и задумался, давно ли я уже в уборной. Кокерилл, наверное, решил, что тут происходит нечто странное.
Беспокоиться, впрочем, на этот счет не следовало. Когда я вошел в гостиную, выяснилось, что Кокерилл лежит по диагонали на кровати полностью одетый и крепко спит. Я укрыл его одеялом, добытым в одном из ящиков комода. В этот миг с уст Кокерилла слетел некий звук. Я решил, что это он в своем бессознательном состоянии меня благодарит, однако звук продолжился, и на речь он уже больше похож не был. Подтыкая одеяло по краям, я осознал, что́ происходит: Кокерилл
Когда пять лет спустя я прочитал в новостях о самоубийстве Питера Кокерилла, меня это, конечно, поразило. Как ни крути, разве не сказал он мне в ту ночь откровенно и недвусмысленно, что никогда с собой не покончит, поскольку его так крепко страшит мысль о смерти? Но люди непредсказуемы. Люди сложны. (Не будем забывать, что я почти сорок лет проработал психиатром. Надеюсь, мой профессиональный опыт просвечивает отчетливо.) А Кокерилл был куда как сложнее большинства. Очевидно, бесы, которые его подталкивали, — какими бы ни были они — оказались слишком сильны, чтоб противостоять им до конца, и он так или иначе собрал остатки отваги, каких ему, как он мне говорил, не хватало. В общем, новость меня сразила, однако я был юн и черств, и то потрясение поблекло почти так же быстро, как увял интерес газетчиков к обстоятельствам его смерти. Она произошла у него в домике в Нью-Форесте, судя по всему, — он сгорел дотла. Кокерилл поджег дом со всеми рукописями, записными книжками и прочими бумагами, какие там хранились, а также и самого себя заодно. И чтоб уж точно никто не усомнился, он оставил записку о самоубийстве, но в форме целого романа, который он назвал «Моя невиновность», и опубликован тот был посмертно, через несколько месяцев. По поводу его смерти возник абзац-другой в крупных газетах, сколько-то некрологов, а потом о нем забыли. Ренессанса его репутации, какое он предсказывал, не происходило еще несколько лет. Я рад, что он все же происходит, хотя, должен признать, книги его мне никогда особо не нравились. Я предпочитаю помнить его не как автора тех жестоких, невротичных, самозацикленных романов, а как тихого и меланхоличного еще не старого человека, который отключился, выпив три четверти бутылки красного вина, и пел мне «Лорда Рэндалла», пока я подтыкал тяжелое шерстяное одеяло под изгибы его сонного тела.
После выступления Лавинии Куттс на последнем отцовском салоне мельница слухов о ней перешла в турборежим.