Связались мы с ней не сразу. Тем временем удача выпала нам повторно. Еще немного интернет-поисков — и мы узнали, что издательством, печатавшим Кокерилла, «Ньюмен и Фокс», управлял человек по имени Чарлз Ньюмен и он в 1990-е написал мемуары. Я еще раз смоталась в Лондон, заказала его книгу в Британской библиотеке у вокзала Сент-Панкрас и прочла за утро. Вполне себе сухомятка, если честно. Полторы страницы посвящены Кокериллу и его романам, но удивительно мало что сказано о его самоубийстве, и у меня осталось впечатление, что писать о случившемся издателю было слишком больно. Впрочем, нашлась пара восторженных отсылок к преданной бессменной секретарше Ньюмена Маргарет Фезакери. Стопроцентная гарантия, что это мать Хелены. Вооружившись этими сведениями, я позвонила Хелене и сказала ей, что, насколько я понимаю, ее мать работала в «Ньюмене и Фоксе», а потому нельзя ли взять у нее интервью для моей диссертационной работы, посвященной издательскому делу в 1980-е?
Хелена женщина жесткая и деловитая, на глаз ей слегка за пятьдесят. Везя нас несколько даже чересчур быстро по узким сельским дорогам, она говорит:
Должна предупредить: у моей матери деменция. Но болезнь коснулась только краткосрочной памяти. Она не узнаёт меня и понятия не имеет, кто я такая. Но вместе с тем она прекрасно помнит все, что происходило сорок лет назад. Полагаю, разговор с ней окажется для вас очень полезен.
Мне очень жаль, что с ней так вышло, говорю я. Но здорово, что она, вероятно, сможет нам помочь.
Прим молчит. Вид у нее встревоженный. Мне кажется, я знаю, что ее тревожит. Она чувствует угрызения совести насчет того, что Хелена сдала мать в дом престарелых, а сама распихала по коробкам ее коллекцию книг в пятьсот штук и продала Виктору оптом примерно за пятьсот фунтов, не отдавая себе отчета, что одну из них продадут примерно в сто раз дороже той суммы. Это не беда, повторяла я ей. Пусть Виктор угрызается. А не мы. И если тебя это действительно беспокоит, можешь сообщить ей об этом, когда все закончится, но и тогда непонятно, что она с этим сможет поделать?
Мы поворачиваем на подъездную аллею, нам открывается вид на дом призрения. Пансион «Авалон» — вот как он называется. Печальное старое викторианское здание красного кирпича в конце долгой аллеи деревьев. Обширная парковка со всего лишь десятком автомобилей на ней. Когда Хелена выключает двигатель, мы выходим из машины, тишина оглушительна. Мы всего в получасе езды от Лондона, однако ощущение такое, будто это полная глушь. День прохладный, деревья начинают сбрасывать осенние листья. Шорох их падения на асфальт — единственный в целом мире. Однозначно холодает. Безрадостное место. Хелена, очевидно, уже привыкла и потому прямиком направляется к входной двери, мы с Прим спешим следом, рука в руке, рядом, чтоб было теплее.
В фойе высокий потолок, здесь промозгло и темно, слегка пахнет сыростью. Хелена перекидывается парой слов с регистраторшей, после чего ведет нас вверх по центральной лестнице, мы следуем за ней сперва один лестничный пролет, затем второй. Она спортивнее нас обеих, и мы, забравшись на второй этаж, едва переводим дух.
Она приводит нас к комнате, расположенной ближе к концу коридора, и приглашает внутрь. Это темная и перегретая спальня, и вот перед нами очень-очень старая женщина, она сидит в кресле у окна, облаченная в ночную сорочку и халат. На ней теплые пушистые тапки, надетые на толстые хирургические носки. Густые седые волосы стянуты в тугой пучок. Она смотрит на нас, не узнавая, но появление трех незнакомок в комнате ее, судя по всему, не беспокоит. Она устремляет взгляд на свою дочь и говорит:
Вы привели посетителей, сестра? Славно.
Привет, мам, говорит Хелена. Это я. Хелена. Твоя дочь. Помнишь?
Маргарет Фезакери всматривается пристально в глаза дочери, ищет в них что-то задумчиво. Кажется, можно расслышать, как пытаются прийти в движение шестерни ее ржавой памяти. Жутко видеть у нее на лице страдание, чувство униженности.
Конечно, я помню, говорит она. (Хотя очевидно, что нет, не помнит.) А кто эти люди?
Мы представляемся, и Хелена как можно короче излагает своей матери, зачем мы приехали с ней повидаться. Одновременно она хлопочет по комнате, прибирается, выбрасывает использованные «клинексы» и влажные салфетки, придает постели вид поопрятнее. И лишь после этого приветствует мать как следует, целует ее и крепко обнимает. Мать на объятие отзывается с охотой, радуясь человеческому теплу, пусть толком она и не понимает, кто ее обнимает.
Вы, значит, пишете диссертацию? — говорит мне Маргарет, когда представления завершены. Ее это вроде бы удивляет. По книгоизданию?
Все верно. Я пишу главу моей диссертации по истории «Ньюмена и Фокса».
Вот тебе возможность поговорить о былых днях, говорит Хелена матери, одобрительно кивая и усаживаясь на кровать. В комнате всего один стул. Я занимаю его, а Прим усаживается на кровать рядом с Хеленой.