Хауард был Чарлзу надежей и опорой, продолжает Маргарет. Они прожили вместе тридцать лет. Не думаю, что Чарлз без него справился бы. После того, что случилось с Питером, понимаете ли, Чарлз так и не пришел в себя как следует. Не то чтобы это сокрушило его, однако ранило очень глубоко, и питие его, и до того тяжелое, сделалось гораздо чрезмернее. Умер он, когда ему не было и шестидесяти, бедный-несчастный. Инфаркт. А всё сигареты и виски.
Она умолкает и переводит дух, вдыхает с затяжным сипом.
Мне лично Хауард так и не полюбился. Начать с того, что взгляды его политические довольно радикальны. То есть он всегда был очень реакционно настроен, но Чарлз его как-то сдерживал — до определенных пределов. Меня вполне потрясло, когда я услышала несколько лет назад, что он был советником в БНП[90] или как они там называются. Но тем не менее я ему была признательна за то, что все эти годы он держал Чарлза более-менее на праведном пути, — и мы вправду пытались оставаться на связи после смерти Чарлза. Даже сходили поужинать один раз. Не могу сказать, что все сложилось очень удачно. Он сделался изрядно пьян и изрядно сентиментален и вот тогда-то и рассказал мне всю историю той недели — недели, когда Питер Кокерилл покончил с собой. Я же не знала, понимаете, что было в письме, которое Чарлз прочел тем утром. Я не спрашивала, а он мне так и не рассказал.
Она вновь умолкает. В самой критической точке. Нам с Прим не терпится узнать, что же было дальше, и на один жуткий миг кажется, что Маргарет не сможет этого вспомнить. Она хмурится, вид у нее обеспокоенный. Наконец подается вперед и шепчет:
Знаете, я не уверена, что стоит говорить все это в
Она показывает пальцем на Хелену, та говорит:
Мам, я не нянька. Я твоя дочь. Твоя дочь, Хелена.
Маргарет смотрит на дочь в упор, не понимает. Словно эти слова лишены для нее смысла. Постепенно нисходит ужасное безмолвие. Я отчаянно бросаюсь прервать его, прежде чем оно сделается нерушимым.
И что же в нем
Что же было в нем? Что же было в чем?
В письме.
Ах, в письме! Да, конечно. Ну, Питер просил, чтобы весь проверочный тираж «Моей невиновности» был уничтожен. А еще он просил внести некоторые правки.
Прим оживляется.
Так, значит, изданный вариант в конечном счете — не то же самое, что проверочный? — спрашивает она.
Нет, надо полагать.
И вы знаете, что были за изменения?
Маргарет качает головой.
Я знаю только, что Чарлз указания Питера выполнил. Через несколько дней те три картонные коробки из редакции исчезли. Хауард сказал, что Чарлз привез их домой на такси в какой-то из вечеров, и назавтра они их сожгли. «Я при этом присутствовал, — сказал он мне. — Я там был, когда все происходило. У Чарлза лились слезы. Но желаниями покойника не пренебрежешь, верно? Мы вместе это проделали. Сожгли. Все до единого». И тут-то я ему возразила: «Знаете, это не
Вид у Хелены задумчивый, и она говорит:
Знаешь, мам, когда я собирала все твои книги, чтобы продать, у меня осталось такое чувство, будто я эту книгу видела. Кажется, она среди тех, что я продала. Лежала в одной из тех коробок на чердаке.
Маргарет подается ко мне и с заговорщицким видом, показывая большим пальцем на Хелену, громко шепчет:
Не знаю, как тут ответить, а потому делаю вид, что этого вопроса мне не задавали.
А каким он был человеком — Питер Кокерилл? Вы с ним ладили?
Что ж, говорит Маргарет, если позволите, замечу, что это всё не очень академические вопросы. Но раз уж вы спрашиваете, отвечу: он мне действительно казался довольно трудным. Он был довольно… как это слово? Ну, он был довольно
Сердитым? На что же он сердился?
О, на то же, на что сердиты все писатели, надо полагать. На недостаток признания. Но для него это, кажется, было чем-то даже более значительным, чем для большинства людей, не знаю почему.
Можете привести пример?