Лицо Андреаса Юнгмана сделалось неподвижным, как маска. Он не хотел, чтобы другие увидели, что и у него дыхание стало затрудненным. Но эта маскировка ему не удавалась. Каждый мог видеть его горящие щеки и пот, который он постоянно вытирал тыльной стороной ладони. И тем не менее он знал, что еще не достиг своей границы.
Он не впервые совершает марш до горизонта и далее. В обществе «Спорт и техника» он принимал участие в двух пятнадцатикилометровых маршах. Честно говоря, маршей было полтора, так как во время первого марша в начале седьмого километра товарищи вынуждены были посадить его на сопровождавшую их автомашину. Он вывихнул тогда ногу. Лодыжку разнесло, как лошадиное копыто. Десять дней он не мог обуть никакие ботинки. И все же уже через месяц, когда они тренировались на штурмовой полосе, он был вместе со всеми.
А в следующем году после совершения марша он вечером даже пошел на танцы. Из-за одной маленькой ученицы средней школы из секции плавания, потому что не хотел, чтобы кто-то другой провожал ее домой. Это было в его родном городе, в период его ученичества. Тогда он жил вместе с отцом и братишкой Хербертом в мансарде на старой площади. Два-три раза в месяц они все вместе ходили на кладбище, чтобы положить цветы на могилу матери. Ему было всего четырнадцать лет, когда она умерла от рака. Прошло несколько месяцев после ее кончины, прежде чем отец перестал пить и их мужское хозяйство постепенно наладилось. Через некоторое время Херберт, его старший брат, был призван в армию. После службы он не вернулся домой, а женился в Ростоке на учительнице и стал работать на верфи. Отец, по специальности монтер отопительных систем, выдвинутый на должность заместителя директора по производственным вопросам, стал учиться заочно и был назначен директором фарфорового завода, который значительно вырос за последние годы. К этому времени Андреас как раз закончил свое ученичество. Они продолжали жить в комнатах с косыми потолками, под крышей дома, которому было уже сто лет. Гюнтер Юнгман не хотел переезжать на новую квартиру.
С тех пор прошло уже три года. А может быть, четыре? Андреас и сам не знал, почему именно в этот момент он вспомнил вдруг об отце. Он должен сконцентрироваться на отделении и не выпускать из поля зрения Никеля и гиганта Кошенца, учитывать каждый метр пути, пройденный до перекрестка, однако в его ушах снова и снова звучал голос отца, а перед мысленным взором возникала одна и та же картина. Пустая, без всякого убранства комната. Андреас Юнгман сидит за столом напротив отца, положившего локти на стол и совершенно спокойного, как будто бы под решетчатым окном не было никакого надзирателя.
— Как твои дела? — спрашивает Андреас.
— Ты меня разочаровал, — говорит отец. — Твое письмо…
— Дорис передает тебе привет. Она приехала бы охотно. Но ее не отпустили.
— В твоем возрасте человек должен знать, чего он хочет, — говорит Гюнтер Юнгман своему сыну.
— Есть отцы, которые смотрят на эти вещи по-другому, — возражает Андреас. — Один парень из моего класса по настоянию отца ходил аж к четырем докторам, пока они наконец не обнаружили у него что-то, чего хватило, чтобы его забраковали как непригодного к военной службе. Парень теперь каждую свободную минуту играет в теннис в Нойбранденбурге, а его старик весьма доволен тем, что добился этого.
— Дети отцов себе не выбирают, — ответил Гюнтер Юнгман. Его взгляд бегло скользит по голым степам, решетке и молчаливому надзирателю. — Твой, во всяком случае, — коммунист. Может быть, это и не совсем удобно для тебя, как я полагаю.
— Отец того игрока в теннис тоже в партии.
— И наверное, имеет даже знаки отличия на лацкане своего пиджака?
— Да, и не один!
— Ну вот видишь!
— Полагаю, на свете достаточно отцов, которые говорят со своими сыновьями о службе в армии, как о своего рода детской болезни. Хотя и тяжело, но ничего не поделаешь. Обстоятельство, которое нужно просто пережить, как в свое время корь или коклюш. Раньше я всегда думал, что такие люди — пацифисты, или эгоисты, или еще там кто, откуда мне знать… Но потом я сделал вывод, что это не всегда так. За этим иногда скрывается любовь, родительская любовь, имею я в виду. Они желают только лучшего своим сыновьям. Мальчики не должны терять понапрасну времени. Не терять восемнадцать драгоценных месяцев, отрывающих их от учебы или профессиональной подготовки.
Гюнтер Юнгман кивает головой.
— А тебе понравилось бы, если бы я был таким же, как отец твоего игрока в теннис?
— Не думаю, — отвечает Андреас.
