— Я никогда ничего от тебя не скрывал, мой мальчик. Что же касается армии, то я не буду пытаться тебя отговаривать. Я не знаю никакой другой профессии, в которой с человека спрашивалось бы более. В армии необходимо иметь ясную голову, если хочешь чего-либо достичь. Там нужна любовь к своей стране и препорядочная порция ненависти ко всему, что может нам повредить. У кого этого нет, тот, но моему мнению, не может командовать. И не сможет даже совершить марш во главе колонны. Но это и не является делом всякого. С этим могут справиться, пожалуй, только лучшие. Когда Зеппель Яух рассказал мне, что считает тебя способным на это, я был горд за тебя. Честное слово. А день, когда ты сказал, что собираешься подписать контракт на сверхсрочную службу, был для меня праздником. Принимать участие в строительстве нового дома — это уже кое-что значит. Это делает человека величественнее, счастливее, но в то же время требует и бдительности, чтобы никто не посмел разрушить выложенные стены. Ты при этом будешь чувствовать себя, мой мальчик, как человек, сберегающий для людей огонь и чистую воду… Но что скажет по этому поводу Дорис?
— Она наверняка воспримет это без особого воодушевления. Жизнь в разлуке, зачастую по нескольку недель, перспектива одинокой встречи Нового года… Что же, она должна упасть мне на грудь за это?
— За несколько месяцев до твоего появления на свет партия послала индустриальных рабочих поднимать сельское хозяйство. В первую очередь — коммунистов. Одним из них был я. Уголок, куда нас направили, назывался Трекелов, это в Мекленбурге. Восемь домов, десять сараев. В двух из них мы оборудовали МТС. И некому было позаботиться о матери. Херберт тогда не ходил еще в школу. Когда из дому пришла телеграмма, мы как раз собирались распить бутылочку горькой настойки по случаю запуска трактора «Ланц-Бульдог», который затарахтел после многих лет бездействия. Теперь у нас кроме него и нового советского трактора были еще и два тягача. И ты появился на свет. Таким образом, причин для торжества было много.
Мы проработали там три года. И с отпуском было трудно. В особенности в летние месяцы. Все мои премии до последней копейки шли на телефонные разговоры с твоей матерью. Впервые твое лопотание я услышал в телефонной трубке. Конечно, мать не была в восторге. И на шею мне она тоже не бросалась, когда я без долгих раздумий уехал. Она была очень сердита. Она сердилась на крестьян, которые без нас не могли справиться с техникой, сердилась на партию, которая именно меня послала, сердилась на паровоз, стоявший впереди нашего поезда. Но она ни разу не потребовала от меня, чтобы я дезертировал. Даже тогда, когда уже ожидалось твое появление. Может быть, я и остался бы дома, если бы она меня об этом попросила. Но она этого не сделала.
— Она была, наверное, чертовски одинока в то время?
— Ты имеешь в виду, была ли она несчастлива? Думаю, что нет!
— А ты в этом уверен? Ты — в Мекленбурге, она — в Тюрингии, видит тебя лишь раз в несколько недель… И тем не менее счастлива?
— Да, Анди. Любящая женщина, даже если вам не приходится быть вместе неделями, все равно счастлива.
— Может быть, мужчина, но не женщина.
— Для супругов счастье неразделимо. Во всяком случае, так было у нас.
— А тебе нравилось находиться там, в Мекленбурге?
— Я был несказанно рад, когда колеса там наконец закрутились и без нас. Мы выполнили свою задачу.
— С радостью?
— Каждый человек рад, когда ему удается сделать что-либо полезное.
Обвинение против Гюнтера Юнгмана было возбуждено за хозяйственный проступок. К началу декабря на фарфоровом заводе план еще не был выполнен, и четыреста двадцать рабочих могли остаться на этот раз без полной годовой премии. Вместе со своими двумя заместителями Гюнтер Юнгман обсудил создавшееся положение, и они решили в отчете перенести недельную продукцию из категории незавершенной в категорию готовой, так как отправка готовой продукции все равно ожидалась не ранее середины января. До тех пор незавершенная продукция будет, естественно, доведена до соответствующей кондиции и передана для отправки. Да и ликвидация небольшого отставания в выполнении плана в первом квартале не создавала никаких проблем. Никто, таким образом, от этого не пострадал бы. Гюнтер Юнгман взял на себя ответственность — он распорядился выплатить годовую премию полностью. Только он и два посвященных в это дело товарища не взяли ни копейки. Ни у кого не должно было возникнуть мысли, что незаконная корректура в плане была обусловлена собственными интересами.
Для государственной прокуратуры, которая в середине февраля начала расследование дела, важным были сами факты, а не мотивы. И очень скоро было определено, что на заводе имел место хозяйственный подлог. Гюнтер Юнгман не стал отпираться. Он знал, что идет на риск, и готов был отвечать за последствия, тем более что по положению выплаченные премии не могли быть возвращены назад. Юнгмана взяли под стражу, пока не было вполне определенно установлено, что он не использовал этот подлог для собственного обогащения.
