Я хочу напомнить о существовании способов перевода, которые я назвал немодерными, и поучиться у этих бартероподобных обменов термина на термин, которые обходят стороной всю имплицитную социологичность наших нарративов капитализма. Такой способ перевода – это антисоциология, и по этой причине он не обязан быть секулярным. Прошлое – это чистый рассказ, вне зависимости от того, кто в нем действует. Художественная проза и кино, как я уже сказал, являются лучшими модерными медиа для реализации этого способа перевода. Но для историка, чье письмо преследует цели социальной справедливости и равенства, эта возможность закрыта. Критика в историцистском ключе, даже когда она не помещает человека как субъекта в центр истории, стремится развеять и демистифицировать богов и духов, равно как и многие уловки секулярных отношений власти. В тот момент, когда мы осмысляем мир расколдованным, мы устанавливаем границы того, какими способами мы можем рассказать о прошлом. Практикующий историк должен серьезно относиться к этим границам. Например, есть случаи крестьянских восстаний в Индии, когда крестьяне говорили, что на мятеж их вдохновили наставления богов. Для историка такое заявление ни в коем случае не может служить объяснением, и он чувствует себя обязанным перевести заявление крестьян в контекст понятных (то есть секулярных) причин восстания. Я полагаю, что такой перевод неизбежен, поскольку мы пишем не для крестьян. Вопрос в другом: как нам осуществить этот перевод таким образом, чтобы сделать видимыми все проблемы перевода разнообразного и заколдованного мира на универсальный, расколдованный язык социологии?
Поучительной здесь для меня оказалась дискуссия о политике перевода между Висенте Рафаэлем и Гаятри Спивак[243]. Мы знаем, что с учетом множественности богов перевод с божественного времени во время секулярного труда может происходить различными путями. Но какова бы ни была природа такого пути, этот перевод (заимствуя мысль из диалога Спивак и Рафаэля) должен сохранять толику «сверхъестественного». Двусмысленность должна сопровождать перевод труда поклоняющихся машинам рабочих на джутовой фабрике в универсальную категорию «труд»: он должен быть достаточно сходен с секулярной категорией «труд», чтобы перевод имел смысл. Но присутствие богов и духов, равно как и их множественность, должно делать труд индийских рабочих «достаточно непохожим, чтобы шокировать»[244]. В каждом переводе остается что-то от «скандала» – что-то шокирующее, – и только тесная связь с обоими языками позволяет нам оценить степень этой скандальности.
Это свойство перевода – то, что мы лучше осознаём скандальные аспекты, только если мы близко знаем оба языка, – отлично описано Майклом Гелвеном:
