«Однажды я закончил школу. Все время учебы я думал о том, что это когда-то должно было произойти. Ожидания каждый раз откладывались, но все произошло внезапно и бесповоротно. Даже жаль стало. По инерции поехал поступать в институт города Риги. Старая Рига манила тесными улочками и зарубежным шиком, навеянным фильмами про разведчиков. Экзамен я не сдал и вернулся домой.
Все происходящее со мной было похоже на «Смутное время», постигшее Русь на одном из этапов ее развития. Мама терпеливо сносила мои монотонные будни и пыталась подключить к хозяйственной жизни дома. Я валялся на пляже, ходил на дискотеки, и даже занимался в «качалке». Готовился к армии, как к некой неизбежности. Мне было страшно. Или так только казалось.
Наступила осень. Еще было тепло, но погода уже менялась. Очень часто бывало так: палило солнце, а с моря дул резкий, холодный ветер. В такую погоду люди прятались за песчаными дюнами и принимали последние солнечные ванны. Но в один из дней погода захандрила. Солнце скрылось за набежавшими облаками. Я бродил по парку бесцельно, словно ожидая чего-то. Возле озера гуляла молодая девушка, моя ровесница. В парке было пусто и мне показалось вдруг, что до невозможности необходимо заговорить с ней. Ее мельком брошенный взгляд, ее одиночество, схожее с моим состоянием, давали на это право. Так я подумал и подошел к ней.
Ее звали Беллой, и она показалась мне красивой и беззащитной. Ее вздернутый вверх носик придавал загадочность бледному овалу лица. Все, что я говорил ей, я тут же забывал безвозвратно. Но мы ведь, о чем-то говорили с ней? Я был в чрезвычайном волнении и даже больше, почти не верил в происходящее. Она записала на клочке бумаги номер моего домашнего телефона и уехала в Калининград на электричке. Я стоял на перроне и смотрел ей вслед. Теперь она звонила мне, я встречал Беллу, и мы бродили с ней по набережной. Говорили о разных мелочах или молчали, находясь в приподнятом состоянии.
Наша дружба манила и тяготила меня. Я не знал, что мне необходимо делать. Я был явно глуп. Девушка казалась мне недосягаемой. Мы даже с ней не целовались. В Белле не было, свойственной дамам болтливости. Она ворковала, осторожно улыбаясь. И еще она рисовала. Это были силуэты людских фигур и абрисы лица, расчерченные шариковой ручкой синего цвета на тетрадных страницах. Мне нравились ее «незамысловатые каракули», как я их называл. Я, вообще, много шутил, но без чувства такта, и, не обдумывая последствий. Было так, что она обижалась, но потом мы мирились, и шли на дискотеку.
Но вот осень подошла к концу. Пришла пора, идти в армию, и я пошел в нее. Надо сказать, что служба в войсках – это тяжелый труд. Я ощутил это на себе. Белла написала мне однажды письмо, ответив. На листке было несколько фраз и нарисованный шариковой ручкой профиль юной девушки. Поверх рисунка было широко выведено имя «Белла» причудливыми вензелями. Это было ее единственное письмо. Я хранил его всю службу. Иногда открывал и вглядывался в рисунок, пробегал глазами, переворачивал, а затем прятал среди личной корреспонденции. Так прошло время моей службы, и я вернулся домой. Я обнял маму. Она была так рада моему возвращению.
Иногда я вспоминал о Белле. Понимая, что жизнь ее, вероятно, теперь движется по иным законам, я вновь удивился своей глупости, когда пришел к ее дому и остановился у подъезда. Сентиментальное чувство охватило меня, и я едва не прослезился. Затем, повернувшись в сторону двора, я собрался уходить. Навсегда. В это время хлопнула входная дверь подъезда. «Она», тревожно подумал я и обернулся. Это действительно была Белла. Она остановилась, несколько растерявшись. Под одеждой угадывался округлившийся живот. Я проводил ее до остановки. Мы перекинулись несколькими фразами. Она села в автобус и входные двери закрылись.
Я стоял и смотрел вслед автобусу, отъезжающему от остановки.
Прекрасная Белла – будь счастлива!»
